Сказ о Владе-вороне - Светлана Алексеевна Кузнецова

По виску сбежала капля, неясно – пота или крови. Дух в застенке стоял тот еще – соленый и тяжелый. Человек незнающий сказал бы – морской, а вот пленник, пыткам подверженный, точно не спутал бы. У крови тоже есть свой неповторимый аромат, но проявляется он, только если вокруг ее много.

– Глаза открой!

Разумеется, приказ, но произнесен настолько нежным и красивым переливчатым голосом… Поначалу кажется просьбой, несмотря на жесткость интонаций. Хозяйка не шутит. Моревна ненавидит. Более того, она придумала наконец, каким образом раз и навсегда покончить с давним врагом. Пусть нельзя убить окончательно, изничтожить саму жизнь в его теле, можно пойти по другому пути: погасить разум. А чем, как не болью, лучше всего добиться этого?

На варварском западе, в местечке одной веры с Царьградом, тоже любили пытать пленников. Палачи ценились там на вес золота. Особенно те, которые могли очень долго сохранять мученика в сознании.

«Вот бы отправить к ним Моревну, хотя… нет, пожалуй, не стоит, – подумалось ему. – Пусть у них народец по большому счету и гниловатый – достаточно за деяниями их прежних богов понаблюдать, чтобы понять это, одно блядство верховного царя-громовержца чего стоит, – но все равно не дело».

– Немедленно! – потребовала Моревна. – И не притворяйся, будто не слышишь. Я пока уши тебе не резала!

Одновременно со словами огонь опалил правую сторону лица: бровь и скулу. Теплое и липкое потекло по щеке, а он открыл глаза. Темно-серые, помутневшие от боли, но все равно пронзительные, с прячущимися где-то в самой глубине синими искрами.

Не осталось у него чар; нет сил, чтобы оковы скинуть. Душит его жажда, а сердце в груди плачет и пропускает удар за ударом. Тело стонет, усыхает и дряхлеет. Скоро совсем ничего не останется от прежнего. Пройдут очередные семь лет, семь месяцев и семь часов, явится сюда кто-нибудь в отсутствие хозяйки и… увидит скелет, кожей обтянутый, на цепях висящий. Только неважно все это. В сравнении с бездной позади и впереди – безразлично. Даже смешно, пожалуй: мало ли боли он уже испытал? И сколько еще испытает…

А хозяйка хороша. Куда уж там незабвенной царевне-Лебедь с ее месяцем под косой да звездой во лбу, величавостью и прочим. Нет и не может быть краше Моревны, прекрасной королевны. Кто взглянет на нее, тому свет белый не мил станет – по крайней мере, кощуны так сказывают. А многочисленное дурачье и радо подтверждать, но только не Кощей. Дурачье в слова не вслушивается, бредни свои в былины слагает, а сути не видит. Белый свет не мил, Явь то бишь, потому что прекрасная королевишна несет смерть и ничего более.

Кощей то знает и скрывать не собирается. Оттого, должно быть, и бесится душа-девица, и сжимает плеть ядовитую, а сама раскраснелась, истрепалась от работы, большого приложения сил требующей.

Мало в полон взять и в цепи заковать – это пусть и сложно, но вполне удастся, коли желание сильное имеется. Однако замучить чародея, сравнимого по могуществу с самими богами, не так уж и просто. И волшбу в ход пускать нужно, и силы телесные вкупе с душевными.

Губы сами растянулись в кривой ухмылке. Плевать, что нижняя тотчас же лопнула и побежал кровавый ручеек по подбородку.

– Хлипким каким-то последний удар показался. Чай, устала ты, милая? – произнес он, отмечая яростный взгляд и тень, прошедшую по лицу и исказившую прекрасные, правильные и благородные черты. Ох и скоро же настигнет расплата за эти слова. Впрочем, измываться и мучить всячески Моревна не устанет еще долго.

На этот раз плеть по ребрам прошлась, разорвав рубаху и окончательно превратив ее в обноски. До того она в основном со спины страдала, на которой кнут резвился.

Беседовал как-то Кощей с одним философом. Тот утверждал, будто голышом женщины себя чувствуют гораздо увереннее, чем мужчины. Потому они и обнажаются охотнее, при первом же удобном случае выставляя на обозрение ноги и груди. Наверное, прав был в своем роде. Не просто же так Моревна явилась не в сарафане и не в мужской одеже, а в чем-то странном и удивительном. Грудей не скрывала, как и живота, низ которого прикрывал лишь незначительный отрезок беленой ткани, хорошо если до середины бедер достающий. Тонкую талию подчеркивал широкий пояс, сделанный из металлических пластин, на нем висели золотые ножны чудной работы с кривым кинжалом из черного камня. На противоположном боку земного яблока такими приносили жертвы.

Кощею все равно было, пусть его хоть донага разденут и в позе срамной прикуют: когда по живому режут, уж точно становится не до нарядов и собственного вида. Если тревожился он и стеснялся, то лишь глупейшего, странного и неправильного предположения, которое никак не мог отогнать: снова птица его вольная все по-своему решит и выручать его кинется. Упорства не занимать сыну князя человеческого, да еще и оборотню пернатому. Только не хотел Кощей, чтобы Влад сюда входил и его таким – страшным, окровавленным, обезображенным – видел. Очень уж он боялся взгляда жалостливого, потрясенного и брезгливого. От кого угодно стерпел бы, но не от него.

Моревна, наградив его еще тремя ударами, пот со лба утерла и отошла к роднику, журчавшему в углу темницы, вырывавшемуся прямо из стены, стекавшему в чашу малахитовую и обратно же в стену уходившему. Пусть Кощей и не показывал вида, доводил его родник этот едва ли не до исступления.

Взяла Моревна чашу деревянную, плавающую в воде, к струе поднесла и наполнила, а потом пила долго, явно наслаждаясь прохладой и исподволь кидая на него взгляды. Кощей тоже смотрел на нее, не мог отвернуться и лишь губы кривил, пытаясь убедить себя, будто не испытывает жажды. Душно в застенке, будто в пустыне персидской в самый жаркий и знойный полдень. Даже джинны, бесы пустынные, в солнцепек не высовываются, предпочитая под землей сидеть или в тенечке.

– Неужто соблазнить меня хочешь? – спросил Кощей и ухмыльнулся. – Впрочем, подобное мы с тобой уже проходили. Как же там было в той весточке, твоим холуем-порождением подсунутой? Объединить силы и править совместно царством Навским и Явью?

Моревна отставила чашу, подошла к нему, за подбородок ухватила, длинными ногтями в кожу впившись и внимательно в глаза заглядывая.

– Знаю я, отчего ты настолько безрассудно смел, – прошептала она прямо в губы, разбитые и окровавленные.

– Я всегда такой, – произнес Кощей, потянувшись вперед, насколько позволяли оковы, почти касаясь уст ее сахарных поцелуем,