Легенды и археология. Древнейшее Средиземноморье - Людмила Станиславовна Ильинская

считал латинян потомками пеласгов[248]). Но эта гипотеза, высказанная в начале XIX столетия, не нашла поддержки, поскольку многие исследователи сомневались в исторической реальности пеласгов, а происхождение латинян от пеласгов вообще не имело никаких подтверждений. Подавляющее большинство ученых XIX в. полностью отвергали возможность связи легенды с какими бы то ни было реальными передвижениями, считая её сконструированной первыми римскими историками во второй половине III в. до н. э. по греческим образцам[249].

В конце XIX в. известный французский антиковед Гастон Буассье посвятил ряд своих трудов сопоставлению сведений античной традиции с материалами, добытыми в ходе археологических раскопок. В книге «Археологические прогулки» он рассказал о раскопках Рима и Помпей. Книгу «Новые археологические прогулки» ученый посвятил раскопкам этрусских гробниц и легенде об Энее. Совершая с томиком Вергилия путешествие по местам, которые легенда связала с Энеем, Буассье не нашел ни каких-либо вещественных остатков той отдалённой эпохи, к которой римляне относили переселение троянцев в Италию, ни свидетельств, говорящих о начале почитания римлянами прародителя Энея. Поэтому он полагал, что воссозданная Вергилием историческая ситуация в Лации времен Латина и Энея не более чем поэтическая фантазия. Он утверждал, что и в будущем не удастся открыть никаких новых памятников, отражающих миф об Энее, ибо интерес греков к Энею, по его мнению, исчезал по мере того, как он становился римским героем, а самим римлянам изобразительное искусство было чуждо[250].

И через сто лет после «археологических прогулок» Гастона Буассье современный ученый, повторяющий его маршрут, также не сможет полностью разрешить загадку Энея. Но в его распоряжении окажутся данные, которые позволят с большим доверием отнестись к античному преданию и сохранившимся в нём реалиям эпохи. Прежде всего исчезает контраст между картиной сравнительно развитого античного общества у Вергилия и Дионисия Галикарнасского и тем, что Буассье и его современники считали реальностью на основании первых археологических раскопок Лация, — исключительной бедностью народа «пахарей и разбойников».

О бедности латинской земли, о невысоком уровне развития общества до появления в Лации этрусков красноречиво свидетельствовали довольно однородные могильники IX–VIII вв., которые с начала XIX в. раскапывались на Альбанских холмах. Их примитивная керамика и почти полное отсутствие металлов не шли ни в какое сравнение с инвентарем современных им могил Этрурии или Бруттия. О примитивности и изолированности латинской культуры говорили и результаты раскопок, проводившихся в конце прошлого — начале текущего века в самом сердце Лация — на римском форуме известным итальянским археологом Джакомо Бони[251]. Правда, в середине того же столетия в старинном латинском городе Пренесте были обнаружены две богатейшие «княжеские» (как их до сих пор условно называют) гробницы — Бернардини и Барберини, относящиеся к концу VII в. до н. э. В их обильном погребальном инвентаре — тончайшей работы изделия из слоновой кости, золота, серебра, бронзы, среди которых особенно прославлены бронзовые цисты и зеркала, украшенные искусной гравировкой, драгоценные фибулы и привезённые из Финикии серебряные сосуды[252]. Однако это единственная тогда в Лации находка создавала впечатление, что гробницы Бернардини и Барберини — памятники этрусского проникновения в Лаций. И само последующее развитие Лация большинством исследователей связывалось исключительно с этрусками, появившимися здесь в конце VII — начале VI в.[253]

В эту схему четко вписались первые данные археологии, добытые в 50-х годах нашего века, когда в ходе раскопок на территории древней Этрурии (современная Тоскана) было обнаружено множество сосудов с изображениями Энея и статуэтка, запечатлевшая троянского героя с престарелым отцом на плечах[254]. Не менее интересна и открытая в Карфагене этрусская надпись, упоминающая богов дарданов[255]. Место находки позволяет думать, что надпись составлена этрусками, знавшими легенду об Энее, посетившем до появления в Италии город Дидоны.

В связи с такого рода находками и было высказано предположение, что распространителями культа Энея в Италии следует считать этрусков, а сам образ Энея — не что иное, как отражение факта этрусского владычества в Италии[256].

Правда, оставалось неясным, почему же этруски, если они были авторами легенды, избрали местом высадки героя Лаций, а не какой-либо из центров собственно Этрурии. Объяснение этой явной нелогичности находили в последующей модернизации легенды, вызванной естественным желанием связать Энея с землей Рима, когда Рим превратился в мировую державу.

Казалось бы, в подтверждение этрусской теории происхождения троянской легенды в 60-х годах интересный материал дали открытия на месте небольшого современного поселка Пратика ди Маре, лежащего на берегу Тирренского моря, несколько южнее Рима. К северу от современного поселка были обнаружены остатки древнего Лавиния, занимавшего особое место не только в римской традиции, но и в римской религиозной практике. Туда, в город, от которого, считалось, пошло начало Рима, при вступлении в должность отправлялись римские консулы, преторы и диктаторы, чтобы принести положенные жертвы богам-прародителям.

В четырех километрах от древнего города и полукилометре от моря в первый же сезон раскопок была обнаружена священная зона Лавиния. Вытянутые в ряд, стояли тринадцать алтарей. Их сразу же сопоставили с теми алтарями, которые во времена Дионисия Галикарнасского показывали, по его словам (I, 55), в местности, носившей название «Троя», как достопримечательность, связанную с высадкой Энея в Лации. Археологи легко установили, что жертвоприношения здесь совершались с середины VI в. до н. э., когда были возведены три первых алтаря, до середины II в. до н. э., когда последний раз были реконструированы первый, второй и восьмой алтари. После этого они постепенно пришли в запустение[257]. Таким образом, нет оснований не верить Дионисию Галикарнасскому, что в его время, в I в. до н. э., показывали два алтаря, относя их к давним временам высадки Энея. Остальные одиннадцать были покрыты вековым слоем земли, и никто из современников Дионисия не знал, что ещё в сравнительно недавнем прошлом их было тринадцать и что появились они лишь в VI в. до н. э., а значит, не имели никакого отношения к тому далёкому хронологическому рубежу, которым считалось появление в Лации «прародителя» Энея.

Не менее значительный материал дали и раскопки самого Лавиния. К 70-м годам, когда были выявлены городская стена, акрополь и значительная часть поселения, выяснилось, что хотя расцвет города начинается в том же, VI в. до н. э., к которому относится сооружение первых алтарей, но наиболее глубокие слои поселения и самые древние из раскопанных в некрополе могил датируются гораздо более ранним временем — началом IX в. до н. э.[258]

Но особенно интересным, пожалуй даже сенсационным, было открытие в Лавинии героона. Героонами в древности называли могилы, возле которых устанавливался культ погребенных там героев. Часто такие герооны бывали кенотафами (ложными гробницами), если о герое,