34 пациента. От младенчества до глубокой старости: какие опасности поджидают на каждом из этих этапов - Том Темплтон

— Да, — говорит он, протягивая руку за мешочком с эликсиром для импотенции.

— Почему бы ему не остаться у меня? — говорю я. — Тогда у вас не будет соблазна подсыпать это Алехандро. Бог знает, что там внутри.

— Но я заплатил много денег, — говорит он.

Мы долгое время разговариваем. Наконец он сдается, и я кладу мешочек на верхнюю полку над письменным столом.

Через две недели я вижу Луиса в списке пациентов, записанных на прием. У меня учащается сердцебиение, потому что мне кажется, что я им пренебрег. Однако когда он входит в кабинет, я замечаю, что он выглядит лучше, чем когда-либо. Его голова гордо поднята. Он полон энергии. На шее уже нет банданы, только широкий розовый шрам.

— Рад вас видеть, — говорю я совершенно искренне.

— Lo mismo, — отвечает он. — Я чувствую себя гораздо лучше, вы были правы.

— Отлично! Прав в чем?

— Глория сказала, что готова со мной встретиться, — говорит он с широкой улыбкой.

Я чувствую огромное облегчение.

— Отлично, — снова говорю я и хлопаю его по плечу.

Он сразу рассказывает, как Глория разблокировала его в мессенджере и признала, что поведение Алехандро было неприемлемым. Она и ее мать согласились встретиться с Луисом через несколько дней. Глория сказала, что ее мать скучает по нему.

— Мне очень приятно это слышать, — говорю я, не в силах скрыть радость.

Мы немного говорим о его возвращении на работу и о том, что ему нужно попытаться наладить отношения с Алехандро.

— Думаю, мне уже не придется часто приходить сюда, — говорит он.

Он указывает на фотографию юноши из дождевого леса.

— Я буду скучать по нему, — говорит Луис. — Вам больше не захочется слушать мои истории, да? — говорит он с робкой мальчишеской улыбкой.

Я смеюсь.

— Ну, я надеюсь, что у вас больше не будет настолько диких историй. Все должно устаканиться, верно?

— Думаю, вам было интересно их слушать? — говорит он, хитро глядя на меня.

Я недолго обдумываю ответ, потому что меня что-то беспокоит, но все же отвечаю положительно:

— Иногда вы заставляли меня поволноваться, но мне действительно было интересно.

Он серьезно смотрит на меня.

— То, что вы меня слушали, мне помогло, — говорит он. — Вы были рядом и при этом не осуждали меня.

— Я очень рад, что сейчас все налаживается, — говорю я.

— Надеюсь, я не зря тратил ваше время, — отвечает он.

Я размышляю над этим. А что я сделал? Зачем мы так часто встречались? Действительно ли он представлял опасность сам для себя? Теперь, когда я смотрю на него, мне кажется, что он в порядке. Не без травм, конечно, но кто из нас их не имеет? Оглядываясь назад, я думаю, что вся эта эскапада была дико эксцентричной, но неопасной. Такое чувство, будто в наших отношениях было что-то не только медицинское.

Однако рана, бельевая веревка, передозировка — все это было очень серьезно. Никогда не знаешь, когда рябь от таких действий, какой бы легкой она ни казалась, снова сольется с приливной волной.

— Нет, — говорю я возмущенно, — вы не зря тратили мое время. Очень хорошо, что вы пришли. И вообще, не могли бы вы оказать мне услугу?

— Конечно! — говорит Луис. — Что угодно.

— Можете созвониться со специалистом по разговорной терапии и сходить к нему? — говорю я.

Луис настроен скептически.

— О, не думаю, что мне это нужно, — говорит он. — Что это вообще такое?

— Вы говорите, они слушают, они говорят, вы слушаете. Просто попробуйте. Думаю, это вам поможет.

Он усмехается, и я снова вижу в нем старого друга.

— Я сделаю это, — обещает он.

И тут мне приходит в голову очевидное: мы одного возраста. Он потерял своих друзей незадолго до того, как пришел ко мне. Он напоминает мне старого товарища и потерянную дружбу с ним, по которой я скучаю. Нам было весело вместе.

— Признаюсь, вы мне тоже помогли, — говорю я.

На скамейке за окном сидят пьяные, часы тикают. Я беру мешочек с розовыми гранулами с полки над столом.

— Вам это еще нужно? — спрашиваю я.

Луис снова по-мальчишечьи улыбается и машет рукой. Порез на его запястье полностью зажил.

— Нет, — отвечает он. — Оставьте это себе, док. Кто знает, когда это может вам понадобиться.

Я смеюсь и бросаю мешочек в мусорку, стоящую на другом конце кабинета.

— Так что вы собираетесь сказать Глории?

Феникс

Пейджер в моем кармане вибрирует, и я получаю сообщение от оператора: «Экстренный вызов, взрослый пациент, седьмой этаж».

«Черт, — думаю я, — это всего лишь этажом выше. Я приду туда первым». Я быстро иду по ночным коридорам больницы, темным и тихим, если не считать гудения генераторов и кондиционеров. Поднимаюсь по лестнице через ступеньку, проговаривая про себя этапы оказания экстренной помощи, как молитву.

В отделении тихо. Коридоры пусты и освещены лишь несколькими лампами. Медсестра выскакивает из второй палаты, и я сразу направляюсь туда.

На трех койках спят пациенты. Вокруг четвертой задернута занавеска, за которой мерцает свет и бурлит деятельность. Я сдвигаю ее и вижу медсестру, делающую пациентке компрессию грудной клетки, в то время как ассистент надевает ей на лицо кислородную маску. На груди у нее расположены датчики, от которых отходят провода кардиомонитора. На мониторе следы электрической активности сердца появляются с каждой компрессией грудной клетки.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Мы увидели, что у нее вдруг пропал пульс, — говорит медсестра, задыхаясь и потея от напряжения.

— Остановитесь на секунду, — говорю я.

Пациентка не двигается. Ее голова запрокинута назад, и половина лица скрыта за кислородной маской, не запотевающей от дыхания. Я прижимаю пальцы к ее шее, чтобы прощупать пульс, но все, что я чувствую, — это собственный пульс. Теперь, когда компрессии грудной клетки прекратились, линия на кардиомониторе стала абсолютно ровной.

— Продолжить компрессии, — говорю я, и медсестра у меня за спиной незамедлительно реагирует. Она склоняется над пациенткой и начинает то всем весом нажимать на грудную клетку, то ослаблять давление.

Я замечаю на кофейном плече пациентки поблекшую татуировку красной птицы, вырывающейся из пла— мени.

Я приподнимаю кислородную маску. Да, это Келли — женщина с рассеянным склерозом и гастростомической питательной трубкой, которую я видел несколько месяцев назад.

— Ладно, — говорю я, пытаясь замедлить вихрь мыслей у себя в голове. — По-моему, у нее отказ от реанимации.

Медсестра косится на меня.

— Если я буду делать компрессию, сможете ли вы прочитать, что написано в фиолетовой форме? — говорю я.

Медсестра отходит