Ириниец - Антон Лупандин

— Г-глеб? Э-это ты? Нет, нет, нет! Этого не может быть. Тебя должна была уничтожить перегородка. Я поняла… — подняла на меня безумный взгляд девушка. — Ты… Это ты всё это натворил?! — прошипела она.

— Нет, — холодно бросил я, проносясь мимо. — Это натворили вы. А ещё помни, если даже ты сегодня выживешь, я приду за тобой, и тебе никто не сможет помочь. Фёдор с Сергеем не дадут соврать. Хотя стоп, — хлопнул я себя по лбу. — Ах да. Они же подохли, как бесполезные дворняги. Знаешь, как мне было приятно лишать их жизни… М-м-м-м-м…

Больше не обращая на Анну внимания, я рванул в нужную сторону. Достигнув восточной колонны, осмотрелся. За ней действительно оказалась узкая полускрытая арка, за которой начиналась лестница, ведущая вниз. Порожки были старыми, каменными, освещёнными лишь тусклым свечением, исходящим от стен, покрытых всё той же пульсирующей органической тканью.

Сзади раздался звук похожий на влажный шлепок, словно большое тело упало в лужу. Я обернулся.

Тварь, которую сдерживала Ольга, вдруг раздулась и лопнула, обдав девушку липкой чёрной массой. Моя подчиненная отпрянула, но, как оказалось, это был не конец. Из склизкой лужи выросли десятки новых тонких щупалец и обвили девушку с головы до ног, стягивая, как удавы. Она вскрикнула, но не от боли — от ужаса перед полной утратой контроля. Её собственные, порождённые семенем щупальца, начали извиваться в такт с чужими, сливаясь с ними.

— Держись! — мысленно крикнул я ей, но связи уже не было. Канал заполнил статичный, леденящий душу шум.

Краем глаза я заметил какое-то движение. Повернул голову и увидел, как смотритель, опираясь на все конечности, будто паук, ползёт по стене.

В то же время Анна поднялась на ноги. Она наблюдала, как смотритель бесшумно дополз до первого этажа, оттолкнулся и приземлился в центре зала, не обращая внимания на тварей. Он смотрел прямо на мою бывшую.

— Вы… Вы обещали! — закричала Анна, отчаянная злоба в её голосе перевешивала страх. — Обещали силу! Величие для рода!

— Какая же ваша раса тупая. Мы обещали многое, — спокойно ответил смотритель. Его голос был слышен чётко, несмотря на окружающий хаос. — Но ты, как, собственно, и твой никчёмный род, была лишь инструментом. Приманкой. Дверью. Игрушкой. А игрушки рано или поздно приходят в негодность, и их выбрасывают.

Смотритель сделал едва уловимое движение рукой.

Из пола прямо под Анной вырвался сноп самых толстых, искрящихся чёрной энергией щупалец. Они обхватили её с такой силой, что звук хрустящих костей стал самым громким звуком в помещении. Крик девушки — на этот раз чистого, животного ужаса — был коротким и прервался бульканьем из девичьей глотки. Щупальца втянули смятое тело Анны, в пульсирующий пол, как пылесос — крошку. На том месте осталась лишь вмятина, которая быстро затянулась новой тканью.

Я наблюдал за расправой смотрителя и чувствовал… ничего. Ни удовлетворения, ни триумфа. Лишь холодную констатацию факта. Одна цель вычеркнута. Но игра была далеко не закончена. Смотритель теперь мне должен. Он тронул мою цель. Это он зря. Ну ничего. С ним мы ещё встретимся, рано или поздно.

Я развернулся и бросился вниз по лестнице. С каждым шагом нарастало непонятное давление. Воздух становился гуще, тяжелее, им было трудно дышать, даже моим модифицированным лёгким. Свет от стен гас, сменяясь глубокой, почти физической тьмой. Стигматы переключились в режим эфирного сканирования, рисуя передо мной схему пространства в зелёных линиях.

Лестница вела глубоко под землю, гораздо глубже, чем должен быть обычный подвал особняка. Стены здесь были не просто покрыты тканью сущности — они являлись ею. Я шёл по живому, пульсирующему туннелю, выстланному чем-то, напоминавшим влажную, тёплую кожу. Вдоль стен проступали силуэты — отпечатки людей, животных, существ, которых я не мог опознать. Они будто пытались вырваться на свободу, застыв в последней агонии. Я вновь услышал голоса, но в этот раз не в голове, а из пространства вокруг.

Наконец, лестница оборвалась. Я вышел в круглую залу. Она была огромной и явно древнее самого особняка. Её стены были сложены из тёмного, отполированного временем и влагой камня, но теперь и они прорастали чужеродной тканью. В центре залы на пьедестале покоился объект.

Это был кристалл, но не совершенный и сияющий, как ядро сдвига. Он был неровным, как обломок копья или клыка. Размером с предплечье. Материал его был тусклым, матово-чёрным. В глубине кристалла, в его сердцевине, пульсировал слабый свет. Радужный, похожий на тот, что испускал артефакт наследия, но он всё же отличался. Казалось, что в нём есть неприятные глазу примеси, которые хотелось убрать из общего потока. Вырвать с корнями.

От кристалла расходились толстые, как канаты, чёрные жилы. Они уходили в стены, в пол, в потолок, растворяясь в ткани сущности. Это был источник. Сердце всего происходящего кошмара.

И перед пьедесталом, спиной ко мне, стояла фигура в потрёпанном лабораторном халате. Седая голова, сутулые плечи. Мужчина что-то бормотал, проводя руками над кристаллом, не касаясь его.

— Отец? — слово сорвалось с моих губ тихим шёпотом.

Глава 35

Фигура у пьедестала с кристаллом обернулась.

Это был отец. Но в то же время и не он. С ним что-то было не так. Лицо моего отца, Алексея Кронова, было бледным, как полотно. Глаза запавшими и затуманенными. По его щекам, из уголков рта и из глазниц струились тонкие ручейки чёрной, блестящей, маслянистой субстанции. Руки отца дрожали.

— Г-гл-е-еб… — протянул он с натугой, будто давно не говорил. Его голос был узнаваем, но в нём звучал посторонний, неприятный обертон. — Сын… ты должен уйти. Оно… оно проснулось. Мы разбудили его, когда нашли этот… ключ к эволюции. Мы были так глупы… Твоя мать… она… она пыталась помешать… Боже, сын, уходи… пожалуйста… пока не поздно.

— Отец, что с тобой? Я ничего не понимаю. Ты… ты жив. Но мне говорили… я же тебя сам хоронил. А тело? Лицо же было твоё. — я сделал шаг вперёд. Диссонанс всё ещё гудел на моей руке, создавая мягкий шум.

— Я — мост, — проигнорировав мои слова, сказал отец, и чёрные струйки на его лице потекли быстрее. — Плоть, чтобы удержать дух. Но плоть слаба… Мои воспоминания угасают… личность… Скоро от Алексея Кронова ничего не останется. Лишь сосуд. Я лишь дверь.

«СТАРЫЙ МОСТ ИЗНОСИЛСЯ… НУЖЕН НОВЫЙ… СИЛЬНЫЙ…» — прогремел Голос. Слова слышались со стороны отца, но его губы не шевелились.

Внезапно из тени за пьедесталом вышел смотритель. Прищур его жёлтых глаз говорил, что он веселится.

— Прекрасная драма, не правда ли? —