Ириниец - Антон Лупандин

меняя темп, перешли с шага на бег. А Ольга… Ольга упала на колени. Её тело содрогалось в конвульсиях. Из её рта, носа, ушей вытекала уже не кровь, а та же радужная маслянистая субстанция, что и из меня. Семя ассимиляции внутри неё восстало. Оно больше не подчинялось сущности. Оно откликалось на зов моего артефакта, на его попытку поглотить часть «Предела». Ольга была полем битвы между двумя древними силами, и её человеческая часть рвалась на куски.

Смотритель, наблюдая это, наконец утратил самообладание. Его холодная маска треснула.

— Прекрати! Ты уничтожишь оба осколка! — закричал он, и в его голосе впервые слышалась настоящая, неконтролируемая паника. — Это знание! Сила! Нельзя просто…

Я его не слушал. Вся моя воля была сосредоточена на двух вещах: удержать связь с кристаллом и не дать отцу-чудовищу разорвать меня на части.

И тогда я сделал то, на что не решался раньше. Я не просто выпустил артефакт наружу. Я позвал его. Не как инструмент. Как союзника. Как часть себя.

— ХВАТИТ ПРЯТАТЬСЯ! — проревел я, но крик вышел сиплым и приглушенным, так как отец второй рукой схватил меня за горло. — ЕСЛИ ТЫ ЧАСТЬ МЕНЯ — ДЕЙСТВУЙ!

В ментальном пространстве зеркальная гладь озера взорвалась. Из неё вырвалась не волна, а сущность — человекоподобный силуэт из света и тени. Он пронёсся сквозь меня, и на миг я стал им. Мир на секунду преобразился. Восприятие пространства стало иным. Стигматы отключились, но видеть это мне не мешало. Я воззрился на потоки эфира, на тёмные швы реальности, на пульсирующие узлы боли и страха. Увидел сущность тех самых заключённых — не как монстров, а как болезнь, как раковую опухоль на теле мироздания.

А ещё я увидел точку разрыва. Не в кристалле. В отце. В том месте, где дух Алексея Кронова ещё цеплялся за реальность, затянутый воронкой чужой воли.

Я и артефакт на какое-то время превратились в одно целое, и мы не стали медлить.

Связь с чёрным кристаллом не прервалась, а усилилась. Но теперь это был не вампиризм. Это было… переписывание. Мой артефакт, «живой» и изменчивый, вгрызался в мёртвую структуру «Предела» и ломал её код, её фундаментальные законы.

Чёрный кристалл на пьедестале издал звук, похожий на плач. Он не взорвался. Он начал таять. Как лёд под паяльной лампой. Его материя превращалась в пар — но не обычный, а в клубящуюся радужную пыль, которую тут же всасывало в себя вырвавшаяся из меня ранее материя артефакта.

Сущность в отце взревела от ярости и боли. Потеря кристалла была для неё как ампутация. Хватка на моей руке и горле ослабла.

Я воспользовался моментом. Не пытаясь вырваться, я подался вперёд, обнимая отца, вжимаясь в его холодное, искажённое тело.

— Прости, отец, — прошептал я ему в ухо, и в голосе моём не было ни злости, ни триумфа. Только пустота и необходимость.

Я активировал «Коронарный выброс» не в форме сгустка, а как направленный импульс внутрь себя, через точку контакта с отцом. Эфира оставалось ничтожно мало. Но артефакт поделился своим. В ушах послышался глубокий низкочастотный гул, от которого задрожали кости и вывернуло наизнанку желудок. Я почувствовал, как волна обжигающей энергии проходит через моё тело и впивается во внутренности отца. Он замер. Чёрное сияние в его глазах погасло, сменившись на мгновение тусклым, человеческим светом — светом осознания и бесконечной усталости. Его губы шевельнулись.

«…Г-глеб…» — будто захлёбываясь, произнёс отец, и его тело тотчас осыпалось. Превратилось в груду тёмного, сухого пепла, который развеялся в тяжёлом воздухе подвала. Сущность, лишённая якоря и источника, отступила с воем.

В тот же миг окончательно распался чёрный кристалл. Последние его осколки испарились, поглощённые моим артефактом, который с удовлетворенным шипением втянулся обратно мне в грудь. Он стал тяжелее. Горячее. В нём теперь бушевала новая, неспокойная сила.

Зал перестал пульсировать. Ткань на стенах замерла и начала быстро чернеть, высыхать, осыпаться, как старая штукатурка. Свет, больной и тусклый, погас, оставив нас в кромешной тьме, которую освещали, будто прожектора, мои стигматы. Меченые застыли на месте. Без воли сущности они были просто кусками мяса. Один за другим меченые падали на каменный пол с мягкими, влажными звуками.

Смотритель стоял неподвижно. Две жёлтых точки в глубине его капюшона горели в темноте, как глаза хищной птицы. На его лице не было ни паники, ни злости. Было холодное, беспристрастное любопытство.

— Интересно, — произнёс он тихо. — Ты не стал сосудом. Ты стал… конкурентом. Паразит, пожирающий паразита. «Те, Кто Ждут» не простят этого. Они посмотрят на тебя теперь иначе. Не как на дверь. Как на угрозу.

Он сделал шаг назад, растворяясь в тени. Не в переносном смысле. Его фигура буквально начала терять чёткость, расплываться, сливаясь с мраком.

— Мы встретимся вновь, Глеб Кронов. На развалинах твоего мира. Или в сердце следующего. — послышался неестественно спокойный, холодный голос смотрителя, после чего он исчез. Стигматы показали… ничего. Ни эфирных следов, ни выплесков силы. Будто смотрителя здесь и не было.

Тишина. Глубокая, оглушительная. Прерываемая лишь хриплым дыханием Ольги.

Я опустился на колени. Боль от разорванного запястья, от ожогов на ноге, от перегрузки всех систем накрыла меня волной. Перед глазами плыло. Но хуже была пустота внутри. Пустота после того, как я… стёр собственного отца. Но было ещё одно чувство, которое пыталось вытеснить остальные — безразличие. Полное, безграничное. Смерть отца казалась мне не чем-то страшным, а естественным итогом данного противостояния.

Я поднял голову. Ольга лежала в луже радужной слизи и крови. Она дышала, но её глаза были закрыты. По телу девушки всё ещё пробегали судороги, а из-под кожи, на груди, где было семя, слабо светился тот же салатовый свет, что и у моих стигмат. Но он был нестабильным, мигающим.

Я подполз к ней, превозмогая боль. Дотронулся до щеки Ольги. Кожа девушки была холодной, как у покойника.

— Ольга, — хрипло позвал я.

Её веки дрогнули. Она открыла глаза. В них не было ни покорности семени, ни старой высокомерной злобы. Была только бесконечная усталость и… растерянность. Детская растерянность.

— Господин… — её голос был едва слышным шёпотом. — Внутри… так шумит. Два голоса. Один… ваш. Другой… тот, страшный. Они… дерутся. Я не знаю… кто я. Пожалуйста, — схватив меня за руку, впилась девушка в меня взглядом, — только не бросайте меня…

Она смотрела мне прямо в глаза. В её взгляде была немая мольба о помощи. О помощи от того, кто только что уничтожил собственного отца.

Безразличие на секунду отступило. Я сжал зубы. Встал, подняв её