Кабы я была царица, не поехала б в Сибирь - Лина Мак

— Царёв, если ты на ней не женишься, я её украду! — открыто и довольно заржал Глеб,

откидываясь на спинку стула.

А вот мама только глаза закатила и покачала головой. И вот вроде она молчит сейчас,

но по её движениям отчётливо видно, что она думает, насколько наивный этот птиц

Коршун.

Аккуратно опускаю одну руку под стол и… впервые, наверное, настолько несмело нахожу и

переплетаю наши пальцы с Царёвым. Вот хрен он от меня сейчас дождётся «спасибо», но…

мысленно‑то можно.

Глава 31

Глава 31

— Миша, что ты делаешь?! — сонным, севшим голосом стону я — и тут же уплываю в мир

острого, пронзительного удовольствия.

Царёв не просто поглощает — он завоёвывает. Не церемонится, не спрашивает, не

оставляет ни единого шанса на сопротивление. Пользуется тем, что намного больше,

сильнее меня — и просто присваивает. Каждое утро последних дней начинается

одинаково: с его рук, губ, тела, вжимающего меня в постель. Даже когда мы улетали из

столицы, он не отпустил меня, пока я не взорвалась от крышесносного оргазма прямо

под струями душа. Мы чуть не опоздали на рейс, но Царёву было всё равно.

— Доброе утро, крошка моя, — хрипло, порочно шепчет Миша мне на ухо — и по коже

мгновенно рассыпаются мурашки. Они гонят кровь по сосудам, накачивают тело бешеной

дозой удовольствия, от которого сводит пальцы на ногах.

— Миша… — выдыхаю умоляюще, почти жалобно.

А он лишь усмехается и начинает покрывать поцелуями моё лицо, шею, грудь. Губы

горячие, жадные, неумолимые. Каждый поцелуй — как клеймо. Как обещание. Как угроза.

Какие тут разговоры… Когда перед глазами этот его довольный, хищно‑торжествующий

оскал. Когда в глазах — радужка, затянутая туманной тёмной пеленой, от которой

внутри всё сжимается, горит, рвётся навстречу. Он заводит меня не меньше, чем всё,

что делает с моим телом. И не только с телом.

Его руки — большие, сильные, уверенные — плавно очерчивают изгибы, скользят по талии,

бёдрам. Контраст между его мощью и моей хрупкостью бьёт по сознанию, как удар тока.

Я тону в этом противоречии и в то же время принимаю его целиком. Принимаю эти

громкие, резкие, почти болезненные волны удовольствия, которые он в меня

вколачивает. Потому что он делает это с такой страстью, с таким голодом, что я…

— Миша!!! — вскрикиваю, когда он входит слишком глубоко, слишком резко, слишком

правильно.

— Танюша… — рычит он мне в ответ и одним движением подхватывает, усаживает сверху.

Мы сидим на кровати — глаза в глаза. Дышим в унисон. Пытаемся осознать, что

происходит между нами. Но это не осмысление — это погружение. Я чувствую, как наши

сердца бьются в одном ритме: бешено, на пределе, будто готовы вырваться из груди.

В этой позе сложно задать большую амплитуду, но нам и не нужно. Потому что каждое

движение, каждый угол, под которым он проникает в меня, каждый толчок — это новый

разряд, новый всплеск, новое сумасшествие. Я чувствую, как внизу живота скручивается

тугая пружина удовольствия и вот‑вот лопнет, разорвёт меня изнутри.

Царёв держит мою голову жёстко, уверенно, не позволяя отвести взгляд. Его пылающие

глаза приковывают меня, держат, владеют, трахают! И я… я не могу сопротивляться. Не

хочу. Потому что в этот момент я принадлежу ему целиком — телом, душой, мыслями.

— Не отводи глаз, — шепчет он, и голос его звучит как приказ, а я… подчиняюсь! —

Смотри на меня. Только на меня.

И я смотрю. Тону. И взрываюсь!

Мир просто исчезает! Раньше я была уверена, что это только для красного словца

придумывают романтичные дуры, которые верят, что где‑то есть их принцы!

Нихрена!

Нет ничего нужнее, ничего важнее, ничего желаннее в этот момент, чем почувствовать

внутри себя его оргазм! И пускай это называют идиотским словом «романтика» — я хочу,

чтобы у нас она была всегда!

Миша догоняет меня за несколько толчков, но то, что мы сейчас творим… это невозможно

вместить в себя! Тело дрожит от пережитого удовольствия! В голове шум, будто я

стояла рядом с салютными пушками или нырнула в глубь океана и сейчас смотрю на мир

сквозь толщу воды. Но здесь не холодно! Здесь так прекрасно и…

Миша укладывает нас обратно на кровать, не выпуская меня из объятий. Точнее, он

ложится так, что я оказываюсь сверху. Я лежу и слушаю, как стучит его сердце, как

кровь мчится по его венам, как он дышит. Его шершавые пальцы пробегают по голой

спине, заставляя вздрогнуть. Кожа до того чувствительная сейчас, что я даже

пошевелиться боюсь, а этот медведь царский пользуется моментом!

Мы молчим, вдыхая запах утреннего секса и… счастья? Оказывается, мне даже самой себе

страшно признаться, что я наконец‑то узнала, что такое счастье! И что оно есть!

— Предлагаю подать заявление в ЗАГС, — совершенно спокойно, спустя несколько минут

такого спокойного молчания, говорит Царёв, сдувая весь флёр удовольствия!

— У тебя переизбыток секса, Царёв? — спрашиваю хрипло и нервно, пытаясь оторваться от

его груди, но он не даёт мне подняться. — Лучше дай мне посмотреть тебе в глаза, и

мы вместе поржём! — шиплю я и сама не могу себе ответить, почему я завелась.

Но вместо сиюминутного исполнения моей просьбы Миша тянется к тумбочке с моей стороны

кровати и открывает верхний ящик. Я всё это вижу, так как моя дурная голова

повёрнута в нужную сторону.

Миша достаёт маленький мешочек, перетянутый сверху блестящей верёвочкой. Одной рукой

сдёргивает эту завязку и, перевернув, вытряхивает на кровать кольцо. Широкое. Без

привычных нашему современному миру камушков, завитушек и так далее.

Самое обычное обручальное кольцо!

— Давай пальчик, крошка, — самым спокойным и довольным голосом говорит Миша, а я

начинаю выкручиваться из его хватки.

Да только куда там! Этот медведь только начинает хохотать, но не отпускает!

— Царёв! Это не смешно! — кричу я.

— А кто смеётся?

Миша ловко переворачивается вместе со мной, и теперь я придавлена им. Смотрю в его

горящие глаза и… вижу то, что меня пугает.

— Ты чего всполошилась, крошка? — улыбается Миша и ласково касается пальцами

подбородка. — Значит, сексом заниматься со мной тебе не страшно, а замуж за меня ты

не собираешься?

— Миша, это не так делается! — хочу сказать грозно, а выходит жалко.

— А как? — вскидывает одну бровь Царёв и смотрит