Жизненный путь митрополита Вениамина (Федченкова). 1880–1961 - Ростислав Просветов

сторон их облепили торговцы на утлых лодках и шлюпках, предлагая пищу, фрукты и даже пресную воду. Через несколько дней беженцев начали пускать на берег, и массы несчастных наводнили город, пытаясь как-то устроиться в новой жизни и раздобыть денег на пропитание. Оставшиеся части русских войск отправились в лагеря на полуостров Галлиполи и остров Лемнос, а флот разместился в порту Бизерта в Тунисе.

Сначала многие беженцы надеялись, что Русская армия еще пригодится для спасения Родины. «Жизнь в течение ближайших двух-трех лет разочаровала нас, — пишет владыка. — У беженцев явилось мрачное предчувствие, что уже не видать им больше родной земли, а, следовательно, что нужно так или иначе устраиваться где попало». Позже митрополит Вениамин часто задавался вопросом, в чем же исторический смысл этого рассеяния, и не мог на него ответить. Возможно, ответ следовало искать в пророческих словах Достоевского, написанных еще в 1875 году в романе «Подросток»: «…всякий француз может служить не только своей Франции, но даже и человечеству, единственно под тем лишь условием, что останется наиболее французом; равно — англичанин и немец. Один лишь русский, даже в наше время, то есть гораздо еще раньше, чем будет подведен всеобщий итог, получил уже способность становиться наиболее русским именно лишь тогда, когда он наиболее европеец. Это и есть самое существенное национальное различие наше от всех, и у нас на этот счет — как нигде. Я во Франции — француз, с немцами — немец, с древним греком — грек и тем самым наиболее русский. Тем самым я — настоящий русский и наиболее служу для России, ибо выставляю ее главную мысль. Я — пионер этой мысли. Я тогда эмигрировал, но разве я покинул Россию? Нет, я продолжал ей служить. Пусть бы я и ничего не сделал в Европе, пусть я ехал только скитаться (да я и знал, что еду только скитаться), но довольно того, что я ехал с моею мыслью и моим сознанием. Я повез туда мою русскую тоску».

Русская тоска по Китеж-граду, по недостижимому на земле Царству правды и справедливости, отчасти и по будущему веку, — вот отличительная черта русского характера. Тоска по Богу и потерянному Раю — все это переплелось в эмиграции с тоской по своей далекой, потерянной Родине. Другой русский писатель, Владимир Набоков, в эмиграции описывал эту тоску как «чувство сильнейшего душевного страдания, часто не имеющее объяснимой причины». Явление экзистенциального кризиса, видимо, было необходимо послевоенному миру. И русские эмигранты показали его собственной жизнью за границей.

По прибытии в Стамбул русских архиереев разместили на Афонских монастырских подворьях. Епископ Вениамин вместе с канцелярией военного архиерея получил небольшую комнату «в три шага длины и два ширины» на Троицком подворье. «И тут нас помещалось пять человек, — вспоминает он. — На единственной койке спал я. Два других на полу между мною и стеною, четвертый у нас в ногах, а пятый уже за дверью в коридорчике. Но и так мы были рады!»

Владыка сразу же принялся за дело. Как один из инициаторов создания церковного управления заграничными приходами, он пишет: «Еще сидя на кораблях, мы, архиереи, начали думать о новой церковной организации за пределами России. Казалось, это было естественно». Митрополит Антоний (Храповицкий) возражал, утверждая, что никакого самоуправления за границей не нужно, так как по канонам они должны признавать ту церковную власть, в область которой попали. «И канонически был более прав, по букве закона, — продолжает владыка. — Но другие не согласились с ним. И подняли вопрос о самостоятельном существовании в пределах иных Церквей: Греческой, Болгарской, Сербской. На это потребовалось, однако, некое согласие со стороны местных Автокефальных Церквей, и оно было получено: "Русские" — имя даже и в беженстве расценивалось высоко, ибо Россия была фактически покровительницей всех Православных Церквей». Митрополит Антоний охотно согласился с мнением большинства и вместе с епископом Вениамином вскоре вступил в переговоры с представителями Константинопольского Патриархата. 2 декабря 1920 года для Русской Церкви было учреждено Временное Высшее Церковное Управление за границей. «Так воссоздался наш Крымский Синод», — пишет владыка.

На заседаниях Высшего Церковного Управления (ВЦУ) по-прежнему председательствовал митрополит Антоний. Остальными членами были: митрополит Платон (Рождественский), архиепископ Анастасий (Грибановский), архиепископ Феофан (Быстров) и сам епископ Вениамин. В задачу нового церковного органа входила организация деятельности среди «огромного количества беженцев в различных государствах и частях света, не имеющих общения с советской Россией и не могущих сноситься с Высшим Церковным Управлением при Святейшем Патриархе, а также вследствие необходимого попечения о русской армии, выехавшей из Крыма…». «Но лада между нами было немного, — признается владыка. — Особенно тому был причиною митрополит Антоний, со своей постоянною самостоятельностью».

Вскоре Синод уполномочил епископа Вениамина войти в контакт с представителем Католической церкви, чтобы препятствовать прозелитизму среди русских беженцев. Особенно этот вопрос затрагивал детей, которых католики старались устроить в свои приюты и там обращали в католичество. Этот вопрос вкупе с вопросом об отношении к инославным за границей оказался актуальным в условиях новой жизни беженцев. Многие из них стали разъезжаться из Турции в европейские страны, где должны были сохранять свою веру. «И у нас стал вопрос о конкретных формах отношения к ним [инославным]», — вспоминает владыка. Можно ли присутствовать на их богослужениях? Как относиться к представителям епископальной церкви, которые вполне обыденно присутствовали на богослужениях Греческой Церкви? Как налаживать контакт между христианами разных конфессий в новых условиях?

Эти вопросы поручили разработать митрополиту Платону (Рождественскому), который семь лет был архиереем в многоисповедной Америке. «Нужна была какая-нибудь определенная установка нашей Церкви в этом реальном пункте», — поясняет владыка. И вот на очередном заседании митрополит Платон озвучил свой доклад. По окончании его все замерли в ожидании приглашения председательствующего к обсуждению. Но митрополит Антоний вдруг объявил, что обсуждать тут нечего, и просил секретаря перейти к следующему вопросу. Ни для кого не было секретом, что владыка Антоний крайне негативно относился к католикам. Западный мир представлялся ему сплошным безбожием, лицемерной христианской маской, в то время как магометане, по его мнению, отличались непосредственной искренней верой без европейского скептицизма и половинчатости. «Но все мы, прочие члены Синода, мыслили иначе, — пишет владыка Вениамин, — христиане западных исповеданий для нас были все же христиане».

Митрополит Платон был сконфужен. Недоуменно молчали и другие архиереи. Авторитаризм председательствующего и явное нарушение духа соборности вынудили владыку Вениамина просить слова. Он обратился к митрополиту Антонию с возражением: «Если вы хотите проводить лишь свои воззрения, тогда уж проще поступать так, как иногда, говорят, делали обер-прокуроры с прежним Синодом: они рассылали для