Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

надличностное знание (есть возвращение к Уму); несет в себе глубинное понимание мира, воплощенное в абсолютных величинах символа; в отличие от разума, мудрость опирается не на практическое умение, но на совесть – совместное ведение истины; мудрость не в конкретности здравого смысла, т.е. рассудка, но в умозрительности, которая позволяет осознать и целостность бытия, не нарушая его единства, и движущие этим миром силы. Только мудрость в сплаве ума, духовности и сердечности иррационально способна достичь Премудрости, тем самым возвращаясь в Ум.

Таково соотношение этих категорий в русском сознании, не всегда ясно представленное даже в определениях философов и писателей. Определения не помогут в данном случае, поскольку ограничивают сознание понятийными рамками осмысления того, что нуждается в одновременном истолковании сразу несколькими способами. Логическое движение смысла этих категорий по нашим квадратам помогает установить, по крайней мере, их относительные друг другу признаки.

76

Категория [благо] также предстает в своих различительных признаках: как красота образа – истина понятия – польза (добро) символа; соответственно располагаются и обозначения субъекта бытия: образ личины – понятие лица – символ личности в совместном отношении к синкретично идеальному «лику». Земные формы самого бытия также разведены словесными знаками, это – живот, житье, житие, совместно создающие синкретично идеальную «жизнь». С.Н. Булгаков решался даже на деяние, современниками расцененное как гностическая ересь: наряду с триипостасным Богом в воплощенной форме Отца – Сына – Духа он предлагал в качестве четвертой ипостаси Софию («София правит историей» – «исторический процесс софиен» – так определяли положение четвертой ипостаси не только Булгаков, но до него и В.С. Соловьев [Зеньковский 1991, т. 2, ч. 1]. София в этом случае есть воплощение «четвертого измерения» – времени, и тогда получается, что сущность недвижной и вечной в своей абстрактности Троицы приходит в движение, подчиняется энтелехии, т.е. утрачивает свою суть как воплощение Единого; разумеется, это типичная ересь XX в. Однако и такая еретическая мысль ставит на поле четвертого квадрата единственно точную ипостась Единого – и мудрость, и жизнь, и благо. Это признают и критики: София – есть путь интуиции Всеединства:

«Предвечная София-Премудрость заключает в себе… вечные идеи-первообразы всего сотворенного, всего того становящегося мира, который развертывается во временном»

[Трубецкой Е. 1979, с. 132].

С.Н. Булгаков в своих разъяснениях («Свет невечерний») показал еще, что искусство есть философия образа, а наука – поэзия понятий, тогда как религия – действие символа в ритуале; что же касается квадрата четвертого, он остается незаполненным. Можно считать, что это – богословие, но с равным правом это может быть и философия.

77

Мы говорим о слове, словно забывая, что содержательный смысл этого термина в известную историческую эпоху был наполнен совершенно другим, необычным содержанием, в результате чего, собственно, и возникло самое первое различение смыслов в этом термине – на фоне исконного его семантического синкретизма.

Термином слово в IX в. перевели греческое λογος, в Четвертом Евангелии имевшее уже терминологическое значение (Ин. 1, 1 – 5):

«Искони бѣ слово, и слово бѣ отъ Бога, и Богъ бѣ слово. Се бѣ искони у Бога, и тѣмь вся быша, и без него ничьтоже не бысть, еже бысть: въ томь животъ бѣ, и животъ бѣ свѣтъ чловѣкомъ, и свѣтъ въ тьмѣ свѣтиться, и тьма его не обятъ».

Каждый член этого глубоко философского рассуждения требует комментария, и такие комментарии были сделаны (написаны целые книги, напр., у нас Франком и Шестовым). Наша задача скромнее, нужно сопоставить неопределенную многозначность терминов слово и λογος, как они предстают современному сознанию на основе древних текстов, переводов и словарей.

Не вдаваясь в детали чисто филологического разбора текстов и анализа контекстных значений этих слов, обозначим соотношение их смыслов. В «Материалах к древнерусскому словарю» И.И. Срезневский дает для славянского слово около 28 «значений». На самом деле они распределяются чисто контекстно, каждый раз зависят от определенной грамматической формы, в которой представлены. Некоторые из значений явно связаны с книжными текстами, в том числе переводными, и не годятся для установления опорных сем древнеславянского слова. Характер зависимости от других слов в тексте указывает на роль глагола, слово определяется глаголом, собственно, и являясь в этой системе не чем иным, как глаголом в древнерусском смысле.

logos

1) ‘право говорить и решать’;

2) ‘суждение’ (свое);

3) ‘вещее слово’ (предсказание);

4) ‘предложение’ (условие);

5) ‘весть, известие’ (просто о событии или факте)

слово

1) ‘дар слова’ (воля) (власть);

2) ‘совет’ (общий для всех);

3) ‘Божье слово’ (учение);

4) ‘поручение’ (императив);

5) ‘удостоверение в истинности’ (подтверждение правоты)

В перечне co-значений опущены те значения, которые у обоих слов совпадают, поскольку и в славянском, и в греческом языках термины одинаково образованы от глаголов со значением ‘говорить’. Различия же имеют принципиальное значение, потому что в момент заимствования через перевод семантические границы обоих терминов не совпадали даже в ментальных признаках, не говоря уж о философско-богословских. В греческом термине идея разумности, ума преобладает, тогда как для славянского употребления более характерны значения, связанные с выражением духовного, а не разумного знания. Это отличие сопровождается и другим различием в семантическом спектре слов: в греческом подчеркивается индивидуальная возможность человека распоряжаться своим «логосом», а в славянском постоянно указывается зависимость личного мнения, суждения или информации от общего, коллективного восприятия, знания и co-знания. Смысл русского слова определяется не личным разумением человека, а Божьим произволением; следовательно, значение ‘дух’ в греческом λογος более пристало славянскому термину, чем значение ‘ум’, что и обусловило впоследствии особое отношение к логосу в восприятии русских философов.

Предпочтение в русской традиции духовного логоса рациональному уму неоднократно формулировалось и отмечалось.

«Основание западноевропейской философии – ratio. Русская философская мысль, развивавшаяся на основе греко-православных представлений, в свою очередь, во многом заимствованных у античности, кладет в основание всего Логос. Ratio есть человеческое свойство и особенность; Логос метафизичен и божествен»

[Лосев 1991, с. 215].

Такова еще одна характеристика «четвертого квадрата», собственно концепта, взятого в отношении к слову и его признакам: логос отражает не рационально-чувственные свойства концепта, а – содержательно-существенные его принципы, которые пока что, по существующей традиции, мы определяем собирательно как «духовные».

78

Разумеется, в перечне явлений, изоморфных или изофункциональных содержательным формам концепта в слове, не даны многие смежные и безусловно относящиеся к теме вопросы философии языка, или, точнее, философии слова (поскольку «слово» шире и объемнее «языка»). Например, в стороне остались важные проблемы семиотики, которые изофункциональны описанным в книге отношениям. Семантика, синтактика и прагматика соотносятся (соответственно) с «познанием» в представлении номиналиста, с «сознанием» в представлении реалиста и со