Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

«пафосу точности должен вообще быть поставлен предел. Этот предел само бытие»

[Аскольдов 1922, с. 54].

«Интродуктивная аналогия вводит нас в одушевляющее всякую целостность духовное начало. Она одухотворяет окружающее нас бытие»,

и никакие насмешки над метафоричностью изложения не должны нас смущать:

«Душа живет в теле, составляя с ним одну энергетическую непрерывность. Поэтому душа может быть непосредственно видна в теле, а не мимо или сквозь тело»

[Аскольдов 1922, с. 49],

«интродуктивная аналогия – это философский и жизненный эквивалент мистики. Только пользуясь ею, мы постигаем высший и объединяющий смысл жизни, лежащей уже в области сверхэмпирической»

[Аскольдов 1922, с. 53].

Подобное познается подобным, и, отрицая единство бытия и мира, лишая их общего для них «духа», мы рискуем остаться на уровне собственных, личных, сиюминутных рассудочных измышлений, «мнений», выдавая их за конечную истину. «Онтологический монизм» С.А. Аскольдова, претерпевая некоторые изменения в характере изложения, в целом оставался целостным восприятием того, что в данном случае вместе с ним мы и называем концептом.

Таким образом, понятие о концепте как conceptum’е, отличном от понятия-conceptus’а, возникает лишь в XX веке, и притом в философской традиции лейбницианства (которой принадлежит С.А. Аскольдов). Концептум осознается по своим первоначальным воплощениям в содержательной форме образа, а не как конечный продукт разложения символа (современное представление, свойственное, например, французским постмодернистам). Метафорически именовать концепт можно самым разным способом, и мы убедились в этом. Но осознать концепт на основе актуального символа затруднительно, поскольку, пройдя весь путь «приращения смыслов», словесный знак становится настолько перегруженным смыслом, что сложно его истолковать как явление концепта. Еще сложнее связать концептум с понятием, непосредственным воплощением концептума являющимся. Нет прямой связи между понятием и концептом, они опосредованы образом и символом.

Не приводя других высказываний «из истории вопроса», ограничимся исходным определением концепта, данным Аскольдовым. Концепт определяется по явленной сумме его содержательных форм как «национальная субъективность». Последнее, видимо, особенно привлекательно для современного гуманитария, и Д.С. Лихачев, ссылаясь на мнение Аскольдова, определенно говорит о понимании конкретным человеком концептов русских слов. «Потенции значений» определяют смысл существования языкового концепта в «подстановочной его роли» [Лихачев 1993, с. 6]: концепт как символ индивидуального пользования (каждый носитель русского языка в зависимости от личного опыта по-разному понимает, например, что такое сцена, булат или блокада). Имеются в виду, конечно, «внесловарные» смыслы слов, символическое их значение в общепринятом культурном обиходе. Культурология «концептосферы» при давно постулированных «биосфере» и «ноосфере» странна, ведь «концептосфера» и есть «ноосфера» в ее национальном варианте.

81

Компоненты концептуального квадрата хорошо известны и даже описаны представителями различных индуктивных наук. В частности, в границах модного психоанализа Карл Юнг описал такую последовательность элементов «формулирующего интеллекта» как «объединяющее выражение живого процесса» зарождения идеи. Коллективный архетип культуры развивался, прежде всего, в «изначальный образ» (иногда между неявленным архетипом и явлением его изначального образа ставится знак равенства) – это и «есть осадок в памяти, – энграмма», в свою очередь становящаяся основой для констелляции идеи,

«которая есть не что иное, как изначальный образ, достигший мысленной формулировки»,

а с привлечением конкретизирующего идею чувства

«изначальный образ вступает во внутреннее поле зрения в качестве символа»

[Юнг 1995, с. 539 – 545].

«Покуда символ сохраняет жизненность, он является выражением предмета, который иначе не может быть лучше обозначен. Символ сохраняет жизненность только до тех пор, пока он чреват значением. Но, как только его смысл родился из него…»

он имеет еще только историческое значение; но сохраняя жизненность, символ несет «в себе сокровенный смысл» [там же, с. 555, 559], поскольку вообще в соотношении образа и понятия

«преимуществом изначального образа перед ясностью идеи является его одаренность жизнью».

Переводя процесс порождения содержательных форм в область психической энергии (либидо), Карл Юнг снимает проблему знака, в границах которого этот процесс совершается. Так мог бы аргументировать, например, персоналист, и на А. Бергсона Карл Юнг часто ссылается.

Напротив, философ-экзистенциалист ту же проблему рассматривает вне «души» (анима: «душа как функциональный комплекс, или „личность“» [Юнг 1995, с. 507]), т.е. не со стороны идеи, а со стороны слова. «Путь к языку» Мартина Хайдеггера также показателен в этом смысле; и он всю жизнь искал слово, способное изъяснить логос как сущность языка. «Глухое Ничто» необходимо облечь в звучащие формы слова, которые развивают смысл тишины через образ и понятие – к символу. Язык тишины исчезает, превращаемый в «предмет», в речь, и тогда неизвестно куда девается «его существо» [Хайдеггер 1993, с. 300]. Мы не в состоянии постичь это существо и сущность его, поскольку утратили представление о том, что оно существует. Сами пребывая в материальных формах, мы все облекаем в плоть, и только тогда эта сущность предстает перед нами – но в каком виде?

Частые цитаты и парафразы, а то и аллюзии на темы мыслителей прошлого, которые читатель встречает на страницах книги, вовсе не отсылки к авторитету при доказательстве того, что представляется несомненным. Несомненным – не интуитивно; это возвращение к временно покинутой традиции, напоминание о том, что все уже, в сущности, сказано, причем сказано и своевременно, и хорошо.

Сказано, но не услышано.

Быть может, время тогда не пришло – расшифровать символические намеки и метафорические образы, перевести на язык понятий, к которым привык наш век. Но может ли философ говорить «понятно»? Услышав тишину, он должен сказать, а уж понимать – это наше дело. Схватить сознанием текучие образы и оправить их в содержательные формы, извлечь предметный смысл из представленных символов и выплавить из всего этого понятие и термин – вот что должен сделать каждый, кто серьезно относится к своей профессии.

82

Всякое движение концепта на пути к себе самому маркировано содержательно, но мотивировано формой. Содержательность формы – в воплощении через образ, понятие или символ. Мотивированность формой покажет любой специалист по историческому словообразованию. Вот одна из иллюстраций.

ЖИВ-ОТЪ – образовано от основы настоящего времени и соотносится с определением живой; вот причина, почему и в исходном значении слова, и в символическом его спектре эпохи Средневековья эта форма обозначала чисто физический характер биологической жизни человека;

ЖИТЬ-JE – образовано от основы инфинитива при связи с супином (достигательным наклонением древнеславянского языка); вот основание, почему в исходном значении слова присутствовала идея не полученного, а добытого существования, и почему в средневековой