Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

Рис. Δ: семантика – синтактика – прагматика

В каждом отдельном случае речь идет о предпочтительности точки зрения, с которой изучается та или иная сторона семантического треугольника или концептуального квадрата. Однако различия между национальными формами философствования (и анализа языка) подобными предпочтениями все же определяются и в конечном счете восходят к национальным формам «речемысли». Но это – особая проблема.

2. Предназначенность концепта

Нужно обратиться к последнему, четвертому, виду объектов, не могущих быть различенными никакими методами, помимо мистического восприятия.

о. Павел Флоренский

79

Из предшествующих рассуждений можно вынести представление о том, что концепт, являясь «чистым смыслом» сам по себе, не может быть многозначен – он синкретичен; он также не может образовывать тропы, поскольку еще не прошел «стадии образа»; в своих семантических преобразованиях концепт не может зависеть от значений заимствованных или вообще новых слов, которые не создают «свежего слоя концептов». Концепт предстает как семантическая доминанта, связующая в познании реальное – объект, и потенциальное – субъект, он есть «диалектика целого и частей»;

«концепт есть попросту то, что мы называем единством противоположностей… единство мышления с его предметом»

(А.Ф. Лосев);

это диалектика движения, которая создает динамическое напряжение словесного знака и вызывает в нем энергию движения.

«Концепты… формируются на перекрестке именных и глагольных категорий»

[Арутюнова 1988, с. 102]

– справедливое замечание, требующее, однако, поправки. Если под концептом понимать не conceptus, a conceptum, то следует уточнить, что формирование концептуального ядра (идентифицирующего, предметного значения) на перекрестке именных и глагольных категорий происходит следующим образом: глагольные категории создают движение смысла в суждении-предложении, а именные – их фиксируют как данности, как свершившийся факт.

В определениях, данных Н.Д. Арутюновой, событие, выраженное глаголом, и факт, отмечаемый формами имени, непременно различаются. В грамматических формах, действительно, категории имени и глагола намеренно разнонаправленны (ср. род и лицо, предметность и действие и т.п.), и только «точечность» события сближает его с фактом, так что в сфере будущего они могут совпадать [Арутюнова 1988, с. 185 – 186]. В квадрате 3, фиксирующем символ, они действительно совпадают как точки здесь и теперь, как совпадают пространство и время в следующем по счету – четвертом – квадрате четвертого измерения.

Это квадрат концепта, к которому мы постоянно возвращаемся. Не помогут ли нам философы определиться в круговом движении нашего исследования? Не дадут ли они нам ключ к постижению сущности, о которой до сих пор мы говорим метафорами?

Мы уже убедились, что осмысление концепта в русской философии имеет давнюю традицию, которая начинается в философии славянофилов. Необходимо хотя бы в предварительном порядке дать основные определения концепта, как они обсуждаются в наше время. Действительно ли концепт входит в сферу «мистического восприятия»?

Да, но лишь до момента его логического осмысления.

80

По мнению философа, которому принадлежит и работа под названием «Концепт и слово»,

«концепт есть как бы живой организм, могущий породить множество себе подобных. И в этой потенции концепта и заключается его общность, т.е. родоначальничество над многим»

[Аскольдов 1918, с. 360].

Ясно, что под концептом здесь понимается уже вовсе не conceptus, a conceptum.

«Что это за туманное „нечто“, в котором в области знания всегда, а в искусстве слова – в значительной мере заключается основная ценность? В проблеме познания это „нечто“ носит название концепта, под которым надо разуметь два его вида: „общее представление“ и „понятие“»

[Аскольдов 1928, с. 29].

Так формулируется представление о воплощениях концепта – образе и понятии, – на примерах, показывающих соотношение между ними: «тысячеугольник» есть недостижимый образ, основанный на понятии о многоугольнике; «лукоморье» есть традиционный образ, фиксирующий его переход в символ; «справедливость» есть символ культуры, который невозможно раскрыть, не учитывая «символичности нашего познания».

Затем С.А. Аскольдов (Алексеев) говорит об отношении понятия к символу, или даже о самом символе:

«Концепт есть мысленное образование, которое замещает нам в процессе мысли неопределенное множество предметов одного и того же рода»

[Аскольдов 1928, с. 31],

представляя собою, по существу, отношение денотата к референтам сознания.

«Концепт заменяет предметы или конкретные представления»,

обычно весьма «схематические» представления, нечто «потенциальное», проективное, или (еще одна метафора) как бы «почки» сложнейших соцветий мысленных конкретностей; как бы приступ мысли к конкретному или как отношение «начала» – порождающего акта мысли. Понятие – это уже точка зрения,

«единство родового заключено в единстве точки зрения. А единство точки зрения заключено в единстве сознания»

[Аскольдов 1928, с. 34].

Концепт всегда

«есть своя национальная субъективность»

[Аскольдов 1928, с. 41];

в словесном воплощении концепт воспринимается как гипероним по отношению к обозначению известной суммы одинаковых представлений, образов или понятий; это есть не что иное, как «общие понятия», почти что универсалии, но лишенные индивидуальной конкретности. Напомним, что в развитии подобных идей рождались и «понятийные категории» марристов, осужденные современными позитивистами чуть позже.

Концепт в понимании С.А. Аскольдова есть содержание акта сознания, а сознание представлено в трехчленной форме суждения как субъект – его состояние – переживание этого состояния: я – вижу – дерево [Аскольдов 1918, с. 6 – 7]. Тем самым определяется особое значение русского глагола, поскольку в нем

«выражается именно действие сил по отношению к „Я“»

[Аскольдов 1918, с. 21].

«Ведь в сущности без этого момента теряется смысл всех форм глагола, так как во флексиях глагола именно и выражается… опыт динамичности… Представителям той строго научной точки зрения (т.е. позитивистам. – В.К.), которая признает понятия силы, акта и даже причинности заключающими в себе остатки мифологии, а именно „одушевление“ природы, следовало бы подумать о том, что последовательность заставляла бы провести эту борьбу с „мифологией“ души до конца, т.е. изгнать из языка все глаголы и выражать свои мысли, по крайней мере в научном изложении, одними существительными, или еще лучше математическими символами»

[Аскольдов 1918, с. 20 – 21].

Похоже, ироничному совету вняли: современный научный стиль представляет собою последовательность именных терминов в безличном предложении.

«Постижение целого по частям» – основное требование к научному исследованию вообще, поскольку

«существует не только связь, а и некоторая реальная непрерывность бытия»

[Аскольдов 1922, с. 45 и 49].

В исследовании может помочь «интродуктивная