Нити - Анджея Фуллер

Матвей тронул за плечо старшую дочь.

— Яника, — тихо позвал он. — Просыпайся.

Девочка заворочалась и замотала головой, отказываясь открыть глаза.

— Яника, — снова позвал он. — Нам пора домой.

— Домой? — распахнулись ее глаза. Это слово показалось ей таким сладким.

— Да, — сказал Матвей с уверенностью, которую сам не чувствовал. — Буди Миленку.

Первый настороженный взгляд на дорогу, скрытую за валуном. Все ли стихло? Помнил он, как с грохотом валились на обочину камни. Смогут ли пройти или все завалило внезапным обвалом?

Не хотел, а все-таки глянул на черного котенка, запрыгнувшего на колени младшей дочери. Словно совета хотел попросить. Потом одумался и отвернулся. Совсем, видно, помутилось у него в голове, если просит он помощи у кота.

— Поднимайтесь, — нарочито бодро сказал Матвей. — Я помню эту дорогу. Мы скоро будем дома.

Грезилось ему, что и правда узнает он нависающие над дорогой скалы. Хоть и похожи они как две капли воды на другие, но что-то внутри шептало, что вот она, узкая тропа, что сбегает к южной стороне и ведет домой.

Теснилась по обочине щетка почерневших от времени кустов, хватаясь за одежду. Это место он тоже помнил. Так ему казалось.

Настолько осмелел Матвей, что не шагал уже, а бежал вперед, надеясь первым найти выход. Котенок укоризненно посмотрел ему вслед, мяукнул. Встревоженно оглянулся и в несколько прыжков вернулся назад. Кто-то должен остаться рядом с девочками. Им ни за что на свете не догнать отца.

— Папа! — не выдержала Миленка, которой становилось все страшнее при виде убегающей вперед фигуры. А вдруг он снова исчезнет?

Матвей услышал испуганный детский голос и опомнился. И правда что! Куда это он сорвался, позабыв обо всем на свете?

Время остановилось. Остановился и Матвей, дожидаясь дочерей. Вовремя.

С глухим гулом под ногами дрогнула земля. Треснула и разошлась в стороны у самых ног узкая полоса тропы, зовущей к югу. Матвей выругался от неожиданности и отскочил назад. А за спиной громко заревели дети.

* * *

Прошел еще один час. Давно бы уже успокоиться девочкам, но они все так же цеплялись за рубаху отца, не подпуская и близко к линии разлома.

— Не ходи, папа, — твердила Яника. — Вдруг снова треснет.

— А как же мы домой попадем? — пытался уговорить ее Матвей. — Трещинка-то маленькая. Всего пять вершков. Перешагнуть можно.

— Я боюсь, — стучала зубами Яника. — Не ходи.

— Я тоже боюсь, — дрогнул голос прижавшейся с другого бока Миленки.

Черный котенок, как ни в чем не бывало играл со своим хвостом. Всем страшно, а ему хоть бы хны. Так казалось Матвею. Стыдно ему было за свой страх, поэтому он растил внутри нелепую обиду, поглядывая на черный комочек шерсти. Разве не мог открыть свой рот и предупредить? Выискался помощничек на его голову. А теперь, гляди-ка, играет… Может, придумала все Яника? Обычный это котейка. Тоже заблудился в этом лесу и прибился к людям в надежде на помощь.

Он с тоской глянул на голубеющее над головой небо. Еще не вечер, но солнце уже навострило свои лапти к закату. Как он переживет здесь еще одну ночь? Да еще с детьми на руках?

— Так, — поднялся Матвей на ноги и с нарочито храброй улыбкой посмотрел на девочек. — Отдохнули? Теперь дальше пойдем. Мама нас дома заждалась уже, верно.

При слове о матери снова вспыхнули радостью глаза детей. Казалось, вечность не виделись они, истосковались. Давно уже было забыто, почему убежали и чего боялись.

— А Баюн как же? — дернула его за штанину Миленка. — Он же совсем маленький. Как ему перепрыгнуть?

Черные глазенки вновь загорелись страхом. Матвей покачал головой. Нет, так не пойдет.

Он снова присел на корточки и заглянул в лицо дочери, прижал ее к себе и сказал:

— Твой батюшка очень сильный и большой. Возьмет он на руки Миленку, Янику и котенка по имени Баюн, да и перенесет на другую сторону.

— Как богатырь? — восторженно прошептала девочка.

— Как богатырь, — усмехнулся отец.

* * *

По кривой, сбегающей к реке улочке шли дрожащие от холода фигуры. Хоть и замотаны были в пуховые шальки дети, однако на дворе холодный октябрьский вечер, а они босые.

Матвей шел впереди, прижимая к груди маленького черного котенка. Старался не смотреть на удивленные лица соседей. Боялся расспросов.

Главное, что вывел девочек из леса, а об ином и думать сейчас не хотелось. Сил осталось только на то, чтобы добраться до белеющего в сумерках домика, который терпеливо дожидался своих хозяев.

Толкнула калитку застывшая от холода рука. Несколько шагов осталось до родного порога. Но что это? Трепещет и бьется в окошке огонек.

Матвей аж помертвел от возмущения и обиды. Хозяева за порог, а тут уже и новые поселенцы выискались? Со злобой толкнул он входную дверь и кивнул дочерям: заходите, мол.

Из глубины теплой горницы донеслось гуканье ребенка и тихий вскрик удивления. У печи стояла незнакомая молодая женщина.

И Яника удивленно спросила:

— Мама?

Неужели так долго не было ее дома, что забыла она лицо матери?

— Ты кто? — грубо спросил Матвей.

— Марушка, — прошептала она.

— А ты кто? — выдвинулась из тени мужская фигура.

— Степан? — изумленно пробормотал пришелец.

— Матвей? — с равным изумлением выдохнул шурин.

— А что вы здесь делаете? — посмурнел Матвей. — Не ждал я никого увидеть в своем доме.

— Так мы на время, — засуетился Степан. — Себе дом поставил я за лето, да необжитой он еще. А вас так долго не было. Думали, что навсегда сгинули.

— Ничего, — мотнул головой Матвей. — Живите.

В голове его пробежала и быстро оформилась мысль. Ведь это на руку ему, что вернулся из своего добровольного изгнания шурин. Будет кому за девочками приглядеть.

— Дети-то застыли совсем, — спохватилась Марушка. — Чего же ты это их босыми по холодной земле гоняешь? Чай, не июнь месяц.

Матвей усмехнулся. Точь-в-точь как его Марийка. Заботливая.

Давно уже заснул дом, потрескивая уставшими за день половицами. А он все сидел у теплой печи, крепко прижимая к себе пушистый комочек. Чуяло его сердце: если отпустит черныша, то сиганет тот в печную трубу — и поминай как звали.

Не спал, ждал предвестников рассвета.

Первыми запели соседские петухи. Заглянул в окна людей утренний туман и накрыл крыши плотным, водянистым одеялом.

Все еще спали, охваченные сладкой предрассветной дремой, а Матвей уже бежал по дороге к темнеющей за околицей дубраве.

В руке у него болтался яростно извивающийся зверек.

Матвей приподнял руку и поднес его к лицу:

— Я знаю, что ты можешь провести