Лесной Дозор 3 - Александр Вольт

Кровь побежала быстрее, разгоняя жар по всему телу. Дыхание вырывалось короткими белыми облачками. Каждый поворот отдавался тянущей болью в уставших суставах, но она не останавливалась. Рваные тени от лампад прыгали по снегу и камням, повторяя каждое ее движение.

К концу танца грудь ходила ходуном. Наира замерла на одном колене и оперлась ладонью о промерзшую землю.

И тогда это случилось снова. Пространство вокруг алтаря дрогнуло.

Воздух уплотнился, на уши легло давление, пришлось сглотнуть. Над гранитом закружилась зеленоватая пыль. Она мерцала в сумерках и собиралась в тонкие светящиеся нити. Щеки и пересохшие губы закололо. Запах горелого масла перебило другим. Густой дух весенней листвы и теплой влажной земли. Магия. Крохи древней эльфийской магии, уцелевшие в этом мире.

Наира вскочила, в два шага сократила расстояние и припала грудью к граниту.

— Ну давай же. Давай, — выдохнула она, стискивая края плиты побелевшими пальцами. — Дай мне ответ.

Она зажмурилась до рези под веками и потянулась к камню всем существом. Она пыталась уловить шепот, хоть смутную картинку. Хоть одно слово, которое укажет путь.

Зеленая пыль всколыхнулась над камнем. Нити натянулись и беззвучно лопнули.

Свечение растворилось в морозном воздухе. Давление в ушах спало, дух весенней листвы исчез, вернулась стылая сырость и хвоя. Остался дерганый свет десятка фитилей на снегу.

Наира тяжело выдохнула. Желудок стянуло горечью, в горле встал ком, мешавший вдохнуть. Пальцы разжались, руки повисли плетьми.

Сколько раз она уже пыталась? Десять? Пятьдесят? Счет своим тайным приходам сюда она давно потеряла. Каждый раз повторяла выверенные движения, стирала ноги, надеялась на крошечную подсказку в попытках узнать, что случилось с магией сорок лет назад. Понять, как ее вернуть, чтобы эльфийские леса снова расцвели, а ее народ перестал болеть из года в год.

И каждый раз все кончалось одинаково. Короткая обнадеживающая вспышка и молчание.

Мороз брал свое. Разгоряченное танцем тело остывало, под свитер лез колючий озноб. Наира подняла голову и посмотрела на пустой камень.

— Лесная Матерь, — прошептала она в темноту хвойного леса, и голос ее дрогнул. — Зачем ты обратилась ко мне, если больше ничего не говоришь?

Чаща не ответила. Только ветер зашумел в кронах, словно в насмешку сбросив за шиворот горсть снежной крошки, от чего у эльфийки тут же все тело покрылось мурашками.

* * *

Я стоял у кухонной раковины и оттирал металлической губкой присохший жирок. Наводить порядок в бункере я не очень любил, но монотонная работа разгружает голову и расставляет мысли по полочкам.

Все равно лучше, чем тягать ящики с патронами и мины, чесслово.

За спиной раздались тяжелые шаги. Линолеум скрипнул, и в дверном проеме показался Бу.

— Я улавливаю вибрации, — прогудел он ровным тоном. — В сторону бункера движется объект.

Я перекрыл кран.

— В каком смысле объект? Опять кто-то из людей пожаловал?

— Нет. Паттерн шагов указывает на животное. Оно передвигается на четырех конечностях. Вес небольшой, скорость низкая, шаг неровный.

Раз животное, да еще мелкое, автомат можно не брать. Я бросил полотенце на столешницу, прошел в тамбур, где накинул куртку поверх тонкого свитера и отворил дверь.

В лицо ударил морозный воздух, и я сощурился. Переступил порог и глянул на утоптанный снег перед крыльцом.

Из-за ближайшего сугроба показалась белая фигура.

Лисица, которую несколько дней назад от души пнул ботинком браконьер. И видок у нее был скверный. Белая шерсть свалялась комьями и потускнела. Зверь брел, припадая на правый бок и волоча заднюю лапу, за которой по снегу тянулась борозда. Через каждые три шага она останавливалась и тяжело дышала, роняя тягучую слюну. Голова висела так низко, что нос почти касался наста.

Я спустился на ступеньку. Мороз полез под расстегнутую куртку.

— Долго ж тебя не было, — сказал я бедолаге.

Она встала в метре от моих ботинок, подняла узкую морду и посмотрела на меня мутными воспаленными глазами.

— Думала, заживет само, — голос ее голове прозвучал очень слабо. — Но что-то мне хуже и хуже.

Я вздохнул, выпустив облачко пара.

— Заходи, — я отступил в сторону и распахнул дверь пошире и глядя на ее состояние, сердце сжалось. — А хотя…

Я подошел и взял ее на руки, от чего зверек невольно и сдавлено пискнул.

Увидал бы кто из моих деревенских мужиков такое представление, диагноз поставили бы быстро и бесповоротно. Сказали бы, что Палыч заделался лесным Куклачевым. Или того хуже, в чернокнижники подался, раз диких зверей в дом пускает, разговоры с ними разговаривает да лечить собирается.

Я пронес гостью на кухню, где в тепле от ее шерсти сразу потянуло псиной.

— Ложись и не дергайся, — я опустил ее на столешницу, после чего положил руки на живот. Она послушно распласталась на боку, задышала часто и мелко, закрылв глаза. — Ну, давай-ка посмотрим, что тут у тебя, — пальцы принялись сразу пальпировать поврежденное место.

Даже через плотный мех ладони ощутили нехороший жар.

Я провел кончиками пальцев вдоль ребер, туда, куда пришелся удар живодера. Кости прощупывались плохо из-за припухлости, но одно я понял точно. Лису лихорадило так, что тело ее мелко тряслось под моими руками.

Сломанные ребра срастаться явно не спешили. Видать, осколок кости повредил внутренние ткани, и теперь там шло не то сильное воспаление, не то зрел абсцесс. Дело дрянь.

— Мне надо померить твою температуру, — я отошел к навесному шкафчику с походной аптечкой. — Будет немного неприятно, ты не бойся.

Я достал электронный градусник в пластиковом футляре и баночку вазелина.

— Мне уже нечего бояться, — глухо отозвалась лиса, даже глаз не открыв. Бок ее вздымался часто и прерывисто. — Я пришла потому, что либо так, либо помирать. Лежишь в норе, а холод изнутри грызет.

Я кивнул, хотя она этого и не видела. Намазал кончик прибора, подошел к столу и мягко приподнял ей хвост. Мерить температуру животным — дело сугубо утилитарное, я таких процедур в свое время насмотрелся — собакам так делают сплошь и рядом. Лисица дернула ушами, стерпела и тихонько заскулила сквозь зубы.

— Терпи, сейчас запищит, — пробормотал я.

Время тянулось медленно. Я отсчитывал по настенным часам долгие три минуты. Воздух на кухне отяжелел от запаха больного зверя. Наконец прибор издал тройной писк. Я вытащил его, протер салфеткой и глянул на серый экранчик.

Сорок один и пять десятых по Цельсию.

Цифры сомнений не оставляли. Человека с такой температурой кладут в реанимацию, а у дикого зверя это верный знак, что организм сдает последние позиции. Перевязками и мазями тут уже не поможешь.

Я отложил градусник, шагнул к столу и положил