Паутина - Беки Сейтаков

покусывая сорванную ветку. — Водитель лунного вездехода — это звучит! Но с Нурягды я говорить все равно не стану. Если я ему говорю, его словно по затылку бьют. Я Искандерову скажу, он меня устроит.

— Не люблю Искандерова! — Гуллер передернула плечами. — Сверху гладенький, а внутри… гаденький.

— Тоже мне живой рентген! — фыркнул Амандурды. — Откуда ты знаешь, что у него внутри?

— Знаю… Он один раз так на меня посмотрел, что я готова была «сквозь землю провалиться, показалось, что голая перед ним стою.

— Мало ли чего тебе могло показаться! Ты красивая девушка, на тебя все смотрят. Почему он не мог посмотреть? Я же смотрю на тебя, и ты не возражаешь?

— Смотреть по-разному можно… И потом разговоры его… двусмысленные какие-то: не поймешь, где он говорит то, что думает, а где — наоборот…

— Фантазируешь ты, — сказал Амандурды, — тебе бы в писатели идти, а не секретарем сидеть.

— Ничего не фантазирую! С твоим Искандеровым говорить так же неприятно, как есть обед без соли.

— А ты и не говори. Только он хороший человек. Таких людей еще поискать надо. Он мне куда ближе, чем Нурягды. Между прочим, когда мы ездили с ним ловить змей, он мне уже говорил о курсах водителей и советовал устроиться на них. Я совсем позабыл об этом.

— Куда вы ездили? — переспросила Гуллер.

— В пески ездили. Змей ловить.

— Зачем ему змеи понадобились?

— О-о, ты не знаешь Искандерова! Он потихоньку от всех изучает змей, пауков и прочих гадов пустыни. Он предупредил, чтоб я никому об этом не говорил. Я только тебе сказал. Говорит, сейчас все считают меня обыкновенным завхозом, а вот, когда я напишу свою научную работу, все рты от удивления разинут.

— Странная работа, которую надо делать тайком!

— Разные странности у людей бывают, Гуля, только я знаю, что Искандеров поможет мне поступить на курсы водителей… А ты на Луну не собираешься?

— Собираюсь! — с гордостью сказала Гуллер. — Мне Нурягды Рахманович уже обещал.

— Ловко!

Гуллер подняла камешек, бросила его в канал; последила за разбегающимися кругами на воде. Заходящее солнце коснулось ее лица. Амандурды вдруг показалось, что его подруга превратилась в прекрасную бронзовую статую, которая как символ Юности и Ожидания склонилась над желтыми водами древней реки.

— Красивая ты! — прошептал он, и ему стало почему-то очень грустно, словно Гуллер и в самом деле превратилась в неподвижный металл.

А девушка в это время говорила о том, как неузнаваемо изменятся эти места, когда вернется Лунная экспедиция, разрастется город. Здесь будет много новых людей, может быть, даже международного значения будут здесь собрания.

— Я как квалифицированная стенографистка да еще с «лунным» опытом обязательно стану стенографировать эти собрания. И ты тоже будешь выступать. А потом мы поедем учиться в Москву. Ты был в Москве?

— Был, — ответил Амандурды, не в силах избавиться от своего непонятного чувства грусти. Он смотрел в глаза Гуллер, похожие на два живых волшебных зеркала, вобравших в себя весь необъятный мир, все его запахи и краски, — и тосковал.

Несмотря на успехи в области исследования телепатии, скептики продолжали утверждать, что никакой научной базы под это явление не может быть подведено. Но пусть без научной базы, а все-таки она есть? Может быть, именно ею можно было объяснить странное состояние Амандурды, которому чужая воля назначила сыграть роковую, страшную роль в жизни Гуллер? А может быть, виноват был просто вечер, закатные краски и присутствие девушки, которая как-то незаметно стала для Амандурды самым близким человеком на свете…

— А в Подмосковье ты бывал?

— Нет, Гуля, не приходилось.

— Ну, тогда ты, значит, ничего не видел! В июле прошлого года я была в Старой Рузе. Ох, какая там красота, если бы ты только знал!..

И Амандурды как бы воочию увидел тонкие белоствольные березы, красивые и чистые березы, как мечты молодости. Они чуть слышно шелестят листьями, поверяя свои думы легким облакам, присевшим отдохнуть ночью на их кудрявых кронах. А утром облака продолжают свой облачный путь, а их место на ветвях занимают птицы, которые хором начинают славить солнце, прозрачный воздух, неповторимую радость жизни. Птицы скачут по веткам и роняют на землю капельки росы, осевшей на листьях. Солнце вспыхивает в падающих росинках тысячами маленьких солнц, и тебе кажется, что ты подсмотрел самое тайное и самое красивое, что только есть у природы.

Хочется смеяться. Хочется петь в полный голос. Хочется упасть навзничь на мягкую, словно бархат, траву и, раскинув руки, смотреть в ясную даль неба, и ощущать, как огромное счастье переполняет все твое существо, переполняет настолько, что если не поделишься с другими этим счастьем, сам не снесешь его оглушающей тяжести. Все кругом искрится, шелестит, щебечет — это голос жизни, голос мира, голос вечной радости и любви…

— Как чудесно жить на свете! — сказала Гуллер. — Видеть вокруг себя радостные лица друзей, знать, что ты необходима людям, и понимать, что можешь многое сделать для них. Лететь в космической ракете на другие миры или просто так бродить по берегу канала, провожать солнце и смотреть, как город зажигает огни… Как чудесно — просто жить, правда?

— Правда, — уныло сказал Амандурды. — Пойдем? А то мы на самый последний сеанс не успеем.

* * *

Лекция академика Морозова вызвала вполне понятный интерес среди жителей Нураны. Огромный зал заседаний городского Совета был наполнен до отказа. Празднично одетые люди переговаривались вполголоса, но людей было так много, что в зале стоял ровный и плотный гул.

Гуллер и Амандурды пришли за час до начала лекции, но мест уже не было. Вероятно, им так и пришлось бы простоять на ногах всю лекцию, если бы не Искандеров. Увидев затруднительное положение своего друга, он походил по рядам кресел и через несколько минут ухитрился втиснуть молодых людей на третий ряд.

— А ты говорила, что он плохой человек! — шепотом упрекнул Гуллер Амандурды.

Девушка пожала плечами.

— Может быть, и ошиблась.

— В другой раз не спорь со старшими.

— Учту на будущее.

— Тиш-ше! — зашипели на них.

— До лекции еще целый час! — огрызнулся Амандурды.

— Амандурды! Ты ведь обещал! — одернула его Гуллер.

Наконец на трибуну поднялся Морозов, и зал начал постепенно стихать. Маленький, круглый академик долго протирал очки, глядя на собравшихся прищуренными глазами, потом водрузил их на нос и потер руки.

— Товарищи! — начал он густым басом и вдруг широко улыбнулся. Эта улыбка как бы сняла напряжение первой минуты и установила дружеский контакт между докладчиком и слушателями. Зал задвигался, загудел и неожиданно разразился аплодисментами. Академик виновато развел руками, всем своим видом