Первые христиане: какими они были «на самом деле»? - Андрей Сергеевич Десницкий

этажа: в середине находится земля, над ней – небо, под ней – преисподняя. Небо – обиталище Бога и небесных существ, ангелов; подземный мир – это ад, место мучений… А коль скоро эта речь мифологична, она недостоверна для сегодняшнего человека, ибо для него мифическая картина мира отошла в прошлое. Таким образом, христианское провозвестие стоит сегодня перед вопросом: следует ли, призывая человека к вере, принуждать его к признанию мифической картины мира прошлого? Если же это невозможно, возникает вопрос: не содержит ли новозаветное провозвестие истину, независимую от мифической картины мира? В этом случае задачей теологии была бы демифологизация христианского провозвестия»[157].

При этом необходимо сохранить керигму (греч. κήρυγμα, «призыв, проповедь»), т. е. суть той вести, которую нес людям Иисус и которая была воспринята ранней церковью, а затем понималась каждым новым поколением христиан несколько по-иному. Задача историка в том виде, в котором ее формулировал фон Ранке, по мнению Бультмана, невыполнима по отношению к жизни Иисуса, но что еще важнее – просто несущественна. Важно не восстановить те или иные исторические подробности, а понять суть вести, которую нес людям Иисус, чтобы применить ее к собственной жизни. На немецком Бультман различает два слова, которые на русский переводятся как «исторический»: historisch, т. е. фактически достоверный, основанный на фактах, и geschichtlich, т. е. принадлежащий той истории, которую мы пересказываем и в которой черпаем идеи и вдохновение.

Сейчас стоит отметить только одну деталь: свою программу Бультман представил публике в Германии, когда в ней правили нацисты, при этом одна из главных книг нацизма называлась «Миф двадцатого века» (автор – Альфред Розенберг). И это было не просто название, книга предлагала действительно новую мифологию превосходства германской расы. Бультман ни в коей мере не поддерживал ни эту идею, ни вообще деятельность нацистов, но сам этот факт показывает, насколько трудно бывает отказаться от мифологического мышления даже в эпоху рационализма, и нацистская Германия – далеко не уникальный пример того, как мифическое мышление внезапно охватывает миллионы людей и начинает определять их поведение.

В значительной мере его позиция противопоставлена либеральной теологии XIX – начала XX в., которая, по сути, отказалась от основ христианского вероучения. Бультман видит свою задачу в том, чтобы сохранить христианскую идентичность, не вступая при этом в неразрешимое противоречие с данными науки и доводами здравого смысла. Кстати, в России 1990-х активным популяризатором идей Бультмана и переводчиком его трудов стал упоминавшийся выше Сергей Лёзов.

При этом понятие «миф» Бультман строго не определяет и использует это слово в довольно разных значениях, которые объединены разве что противопоставлением мифа современной научной картине мира. Стоит отметить, что в 1940-е гг., когда он высказывал свои идеи, «мифом» обычно называли некое недостоверное древнее повествование. Наука о мифе и мифологическом мышлении возникла, по сути, в 1960-е гг. и заставила пересмотреть многие прежние оценки, об этом мы уже кратко говорили в разделе 1.3.

Можно сказать, что при этом Бультман был сторонником экзистенциальной философии. В единении со Христом человек, по Бультману, может избавиться от чувства вины и тревоги, найти свое подлинное «я» и смысл своего существования, только не надо заставлять его верить в ту буквальность, которая для него уже не подходит. Вот как ученый описывал задачу новозаветной теологии: «открытие и понимание Бога, а следовательно, мира и человека, которые проистекают из веры, так что для этой задачи возможны только постоянно возобновляемые решения или попытки решений, каждое в своей особой исторической ситуации. Преемственность теологии сквозь века заключается не в том, чтобы твердо держаться однажды высказанных утверждений, но в постоянной жизненной силе, с которой вера, питаемая ее источником, с пониманием справляется с постоянно меняющимися историческими контекстами… Теологические утверждения – даже те, что содержатся в Новом Завете – никогда не могут быть предметом веры, они могут быть лишь выражениями того понимания, которое свойственно вере как таковой. Поскольку это выражения, они определяются положением, в котором находится верующий, и потому неизбежно неполны»[158].

Ключевым мифом (как бы ни понимать это слово) для НЗ, безусловно, служит рассказ о воскресении Христа. Бультман не считает его исторически достоверным, но видит в нем рассказ о том, что сама смерть Иисуса была «освобождающим судом Бога над миром», а вера в его физическое воскресение – «истоком провозвестия». Иными словами, он не воскрес, но рассказом о его воскресении христиане, говоря на языке мифа, открывают миру некую крайне важную весть. Разумеется, для традиционных христиан это равнозначно отказу от веры в воскресение.

На критику с их стороны Бультман отвечал так: «Многократно говорилось, главным образом в виде критики в мой адрес, что в соответствии с моей интерпретацией керигмы Иисус воскрес в керигму. Я принимаю этот тезис. Он абсолютно верен – при условии его правильного понимания. Он предполагает, что сама керигма есть эсхатологическое событие, и он означает, что Иисус действительно присутствует в керигме, что слово, с которым слушатель встречается в керигме, – действительно его Слово. Если это так, то все рассуждения о способе бытия Воскресшего, все рассказы о пустой гробнице и все пасхальные легенды, какие бы элементы исторических фактов они ни содержали и как бы истинны они ни были в своем символическом содержании – всё это становится безразличным. Верить в Христа, присутствующего в керигме, – вот смысл пасхальной веры»[159].

Как легко можно понять, идеи Бультмана вызвали много возражений и обильную дискуссию, которая продолжается до сих пор, здесь мы не можем изложить все ее подробности. Отмечу только один эпизод. Выступая в 2016 г. в Москве на VII Восточноевропейском симпозиуме исследователей Нового Завета, уже упоминавшийся выше митрополит Иларион Алфеев сделал такое программное заявление: «если когда-то Рудольф Бультман… заявил о необходимости "демифологизировать" Новый Завет, то теперь перед честным и непредвзятым исследователем стоит задача "демифологизации" новозаветной науки»[160]. Стоит отметить, что к «мифам новозаветной науки» он отнес далеко не только положения Бультмана, но и теорию источника Q, и представление о том, что Евангелие от Матфея создавалось в некоей особой общине со своими запросами. С его точки зрения, вместо этого ученые должны доверять церковному преданию, которое решает эти вопросы совсем иначе. Надо сказать, что это выступление тоже встретило немало критики и показало, сколь глубоким бывает непонимание между церковной и научной средой.

Одно из самых серьезных возражений против демифологизации заключается в том, что она убирает из текста нарративы. Миф – не просто некая форма, в которую заключена христианская керигма и которую легко заменить некоторой другой формой. Вот, например, как Книга Деяний (1:9–11) описывает Вознесение Христа: «Так сказал Иисус, и прямо у них на глазах поднялся ввысь, и облако скрыло Его от их взоров. Они всё стояли