Первые христиане: какими они были «на самом деле»? - Андрей Сергеевич Десницкий

● Для устной традиции невозможно говорить об оригинале и редакциях (которые так напряженно искала классическая «библейская критика»).

● Устная традиция сочетает постоянство и гибкость, стабильность и разнообразие.

В заключение Данн говорит: «…осознание характера традиции Иисуса как устной равноценно осознанию ее как живой традиции. Традиция Иисуса вначале не была записанным текстом, предназначенным для индивидуального прочтения в тиши кабинета… Ее не столько сохраняли, сколько использовали»[191].

Более подробно Данн разбирает этот вопрос в другой книге[192], название которой (Jesus Remembered) можно перевести примерно как «Иисус, каким его запомнили» и которая является самой первой в его серии «Возникновение христианства» (она уже упоминалась как самое фундаментальное современное исследование). Судя по самому названию этого труда, Данн предпочитает говорить не об Иисусе веры (что слишком субъективно) и не об историческом Иисусе (установить подробности его жизни едва ли представляется возможным), а скорее об «Иисусе коллективной памяти». Его жизнь и проповедь оказали огромное влияние на раннехристианскую общину, а потому можно говорить скорее об этой памяти, чем о самих исторических событиях.

Линию Данна продолжает, в частности, работа Рафаэля Родригеса[193]. Он обращает наше внимание на то, что Иисуса мы знаем из текстов НЗ, но сами эти тексты рождались в обществе, которое относилось к текстам несколько иначе, чем современное, в частности, в нем устные рассказы играли более значительную роль, чем сегодня, и уж совершенно точно жизнь этого общества не сводилась к написанию текстов. Родригес прилагает к исследованиям НЗ понятие «социальной памяти» (social memory, на русском также употребляется выражение «коллективная память», хотя здесь оно меньше подходит). Разумеется, способностью помнить обладают отдельные люди, но они в то же время вступают в социальные отношения, и эти отношения в значительной степени формируют их память, а с другой стороны, и память формирует отношения. И память о важных для общества событиях нередко оказывается «настоящим, опрокинутым в прошлое»: чтобы объяснить и оправдать происходящее здесь и сейчас, люди отстаивают тезис, что нечто подобное или точно то же самое происходило со значимыми для них фигурами прежде. Ну а совершенно новые события помещаются в рамки, заданные памятью о прежних событиях. Социальная память служит своего рода каркасом для самого общества.

Отдельно Родригес рассматривает рассказы о том, как Иисус исцелял людей и изгонял из них бесов: с одной стороны, они вписываются в контекст повествований о ВЗ пророках, а с другой – служат построению рассказа о наступлении Царства Божьего.

В скобках заметим, что примерно по той же модели проходит и исследование раннехристианских и вообще священных, да и просто значимых для исследователя текстов: казалось бы, это они должны определять его отношение к современным проблемам, но на практике нередко он «опрокидывает» свою современную позицию в прошлое. Если, например, ему важна терпимость к людям иных религиозных взглядов, он будет стремиться найти ее корни в Библии, как до этого идеологи Крестовых походов находили в той же Библии цитаты, подтверждающие правоту их замысла. Разумеется, честный исследователь не станет подвергать свой материал искажениям, но расстановка оценок и приоритетов будет неизбежно подвержена такому идеологическому влиянию.

3.5. Пример реконструкции: День Пасхи

Из всего сказанного выше можно сделать вывод, что реконструкция деталей жизни Иисуса в принципе невозможна и у нас есть только широкий спектр самых разнообразных субъективных мнений. Это не так, кое-что доступно для реконструкции с большей или меньшей степенью вероятности, и в этом разделе мы посмотрим на один такой пример.

Практически все исследователи согласны, что евангелия в целом адекватно описывают казнь Иисуса. В самом деле, расхождения есть лишь в малых деталях: только Лука упоминает раскаявшегося разбойника (23:40–43); Марк называет третий час как время распятия (15:25), а Иоанн – шестой (19:14)[194]. Первое расхождение легко можно объяснить тем, что лишь Лука знал об этом эпизоде, а второе – общей приблизительностью, ведь указано время не конкретного действия, а всего эпизода в целом.

Но есть одно значительное расхождение. Синоптические Евангелия указывают, что Тайная вечеря и была пасхальной трапезой: «В первый день праздника пресных хлебов, когда приносилась пасхальная жертва, говорят Ему ученики:

– Нам надо пойти и приготовить Тебе пасхальную трапезу. Скажи, где нам это сделать?» (Мк. 14:12, сходно в Мф. 26:17 и Лк. 22:7–8).

В описаниях синоптиков мы действительно видим немало совпадений с пасхальным седером, т. е. с традиционным обрядом празднования Пасхи, который иудеи совершают и сегодня в память об исходе Израиля из египетского рабства. Мы знаем его детали по источникам более позднего времени, прежде всего по Пасхальной Агаде, но можно не сомневаться, что они были примерно такими же и в те времена.

Правда, нигде у синоптиков не упоминается непосредственно пасхальный барашек (агнец), но трапеза у всех названа пасхальной, и остальные детали совпадают; стоит обратить на них внимание. Иисус с учениками возлежит (Лк. 22:14) – именно так, расположившись за столом с максимальным комфортом, и приступают к трапезе свободные люди. Центральное место на трапезе занимают хлеб и вино – так и на пасхальном седере особую роль играют опресноки (маца) и вино. Более того, трапеза начинается с благословения вина (Лк. 22:17, это еще не та заключительная чаша, которая содержит «Кровь Нового Завета», а другая) – так и пасхальная трапеза начинается с благословения, произнесенного над вином. Даже такой незначительный эпизод, как кусок хлеба, который Иисус подал Иуде, во что-то его «обмакнув» (Ин. 13:26), находит свое соответствие в пасхальном седере: это чаша с соленой водой, символизирующей пролитые в Египте слезы, и в нее действительно обмакивают опресноки (мацу). Наконец, Вечеря завершается пением молитв (Мф. 26:3), как и пасхальная трапеза завершается пением благодарственных молитв. Даже сам тот факт, что Иисус с учениками остался в Иерусалиме, а не отправился ночевать в Вифанию (как в Мк. 11:11–12), подсказывает, что это был особенный вечер, который им хотелось провести в священном городе.

Да, можно возразить, что в описании Вечери все же нет ни одной детали, которая указывала бы на седер совершенно однозначно (такой деталью могло бы быть прямое упоминание пасхального агнца, заколотого в Храме). Вино, хлеб, возлежание за столом, даже чаша с соленой водой, начальное благословение и заключительное благодарение – все это могло присутствовать и на другой торжественной трапезе. Да и остаться в Иерусалиме Иисус с учениками могли по другим причинам.

Самые серьезные аргументы – отнесение этого события к «первому дню праздника пресных хлебов» (на Пасху запрещено есть квасной хлеб, а можно только опресноки, в память о спешном исходе из Египта) и прямое указание Иисуса, что Вечеря и стала празднованием