Первые христиане: какими они были «на самом деле»? - Андрей Сергеевич Десницкий

– Галилеяне! Что вы стоите и смотрите на небо? Иисус – Он был взят от вас на небо, и каким вы видели Его небесное восхождение, таким же точно образом Он и вернется».

Мы прекрасно знаем, что облака состоят из водяного пара и не могут никого «взять» с земли или «вернуть» на нее. Буквально понять это описание современному человеку невозможно, но мы знаем, что и в ВЗ присутствие Бога иногда описывается как облако. Облачный столп сопровождал израильтян во время их странствий по пустыне (Исх. 13:21–22), именно в виде облака является Божья слава при освящении Соломонова храма в Иерусалиме (3 Цар. 8:10–11). А как понимать тогда само вознесение? Как физическое перемещение Иисуса в земной атмосфере или же как символическое описание Его перехода в иную реальность? Видимо, в те времена, когда эти строки писались, одно не отделялось от другого: видимое небо и понималось как вместилище этой самой реальности.

1 Фес. 4:15–17 так описывает будущую встречу Христа с верными: «Вот какое слово Господне мы объявляем вам: мы, кто останется в живых ко дню прихода Господа, встретим Его не прежде умерших. Когда архангельский голос и труба Божья бросят клич и Сам Господь сойдет с небес, сначала воскреснут те, кто умер во Христе, а потом и мы, кто останется в живых, будем вместе с ними подняты в воздух на облаках навстречу Господу, и так навсегда соединимся с Господом». Здесь мы видим, что нечто подобное должно произойти и с людьми, и понимаем, насколько отличается наша картина мира от тогдашней. Едва ли можно этот текст «перевести с мифологического языка на современный» с той же легкостью, с которой он переводится с древнегреческого на русский или немецкий.

Как определил это Кевин Ванхузер, демифологизация Бультмана – это «стратегия перевода библейских заявлений о Боге в экзистенциальные заявления о человеке»[161]. Хорошую попытку содержательно ответить оппонентам Бультмана можно найти, например, в статье Дэвида Конгдона[162]. Он напоминает, в каких условиях эти идеи были высказаны (нацистская Германия и необходимость дать ответ на ее вызовы), и утверждает, как и многие другие защитники Бультмана, что его идея демифологизации имела прежде всего богословские цели: показать, что откровение продолжается в истории, и постараться передать его адекватным для современников языком.

В любом случае Бультман, пожалуй, произвел в новозаветных исследованиях примерно такую же революцию, какую Маркс произвел в социальных науках или Фрейд в психологии: сегодня едва ли кто следует их моделям дословно, но всем приходится на них оглядываться и их учитывать. И споры с идеями и моделями Бультмана изменили картину новозаветных исследований в не меньшей мере, чем сами эти идеи и модели. Может быть, самое главное возражение состоит в том, чтобы вернуться к конкретной культурно-исторической реальности, в которой создан этот текст.

Впрочем, это начал делать и сам Бультман. Одна из самых известных его работ – «Раннее христианство в контексте своего времени»[163]. Сам подход резко контрастирует с привычными трудами под названиями «Теология Нового Завета» и тому подобными; в них выстраивалась некая закрытая и окончательная схема, данная как будто на все времена. Но в этой книге Бультмана ранее христианство описывается как некая сложная структура в развитии, не лишенная противоречий и неразрешенных вопросов, которая к тому же укоренена в своем историко-культурном контексте, в значительной мере отличающемся от нашего. Подобный подход выбрал позднее и Тайсен, чья модель взята за основу для этой книги, хотя последователем Бультмана его назвать трудно.

Сам Тайсен высказывается на эту тему так: «Подводя итог: у нас нет, с одной стороны, исторического Иисуса в мире, лишенном мифа – а с другой стороны, мифического Христа, которого на основании послепасхальных интерпретаций отодвигают все дальше от исторического мира. Исторический Иисус уже жил в мифе, который возвращал к жизни базовую аксиому иудейской религии – единобожие. Он жил в мифе о грядущем Божьем царстве, в котором станет окончательной реальностью то, что уже утверждал иудейский монотеизм: Бог становится реальностью, которая определяет всё… Но он изменил его самой своей жизнью с ним и внутри него. 1. Он придал ему историчности, соединив его с собственными словами и действиями. 2. Он нашел для него поэтическую форму выражения в притчах, которые побуждали к новому пониманию Бога. 3. Он соединил его с символико-политической формой выражения и так избавил от милитаризма – в том смысле, что отделил от него надежду на победу над язычниками и освобождение от них. Но не лишил его политического измерения… Иисус дает религиозной надежде большую свободу от политики: верность Богу не предполагает мятежа против императора, но по той же самой причине не предполагает и безусловной верности этому императору»[164]. С этим выводом стоит согласиться.

3.3. На фоне традиции

«Новый поиск исторического Иисуса», как назовут это позднее, открылся во второй половине XX в., его связывают прежде всего с именем Эрнста Кеземана. Если «старый», или «первый» поиск был связан со становлением исторической науки именно как науки со своими методами и стимулировался различными идеологическими баталиями начала XX в., то «новый», или «второй» поиск во многом вызван необходимостью ответить на вызовы, порожденные теорией Бультмана, а также Второй мировой войной и Холокостом. И снова важно отметить, что этот процесс протекал почти исключительно в немецко– и англоязычном интеллектуальном пространстве.

Итак, Кеземан стремился внести методологическую упорядоченность в возникшие до него разрозненные и не слишком убедительные реконструкции, причем делал это все в новой реальности, созданной во многом идеями Бультмана. Кеземан, в частности, предложил правило, которое потом назовут «критерием двойной несводимости»: если тот или иной эпизод или высказывание Иисуса невозможно приписать ни последующей церковной традиции, ни предшествующей иудейской традиции, то его следует считать исторически достоверным[165]. Например, в Мф. 5:21, 27 Иисус приравнивает гнев к убийству, а вожделение к прелюбодеянию – поскольку такого не было до него и это не закрепилось после, то это элементы его оригинального учения.

С одной стороны, конечно, это логично. С другой – такой Иисус оказывается полностью оторванным и от последующей христианской, и от предшествующей иудейской традиции. Трудно представить себе, чтобы он говорил и делал исключительно оригинальные вещи, ни в чем не совпадая ни с предшественниками, ни с последователями. Такой Иисус совершенно выпадает из своего исторического контекста.

Однако сама идея поиска критериев оказалась очень востребованной, и ее продолжили многие, в частности Норман Перрин[166]. Постепенно были добавлены критерии когерентности (органичное сочетание с отрывками, подлинность которых