Император песчаных карьеров. Том 2 - Антон Панарин

— Вашему друг станет лучше к утру, — сказала она буднично, как будто сообщала прогноз погоды. — Внутренние повреждения заживут в течение ночи. Кости пальцев срастутся за пару дней, через неделю отрастут и ногти. К концу месяца он будет как новенький.

Мягко говоря, я потерял дар речи. А выражаясь конкретно, я охренел. И буквально почувствовал, как нижняя челюсть поехала вниз, но так и не нашёл в себе сил её остановить.

— Одна… пилюля? — выдавил я. — Две тысячи золотых за одну пилюлю⁈

— Две тысячи двенадцать, если быть точной, — поправила лекарка, похлопав по сумке с кошелями. — И — да. Одна пилюля. Которая может стоить и ещё дороже, чем вы заплатили, поверьте. Считайте, что я сделала вам скидку.

Кашкай, который стоял рядом со мной и точно так же наблюдал за процедурой с выпученными глазами, вдруг замер, прислушиваясь к кому-то невидимому. Судя по всему, на сей раз духи разразились настоящим откровением, потому что на лице шамана отразились одновременно ужас и озарение.

— Духи говорят… — произнёс он совершенно обескураженно, — что нам просто надо было тебя ограбить.

Лекарка посмотрела на Кашкая и улыбнулась. Широко, открыто, с тем особым обаянием, которое свойственно лишь людям, знающим, что они выиграли, и наслаждающихся этим знанием до последней капли.

— Стоило, — согласилась она, опуская свою тонкую ладонь на сумку с кошелями. — Но уже слишком поздно, неудачники.

Все, кому до этой минуты не хватало спецэффектов, смогли насладиться короткой холодной вспышкой, мелькнувшей будто вокруг ладони лекарки. И сумка с кошелями мгновенно исчезла, тихо звякнув на прощание. А я-то ещё думал, как она потащит такой вес, да ещё и все свои инструменты, травы…

Между тем девушка не торопясь сунула руку в карман, достала оттуда что-то маленькое и швырнула на пол. Предмет ударился о камень с глухим хлопком, и из него повалил густой белый дым, плотный, непроницаемый, с терпким запахом полыни, мгновенно заполнивший всю комнату от пола до потолка.

Я закашлялся, замахал руками, пытаясь разогнать дымовую завесу, и услышал, как зашлись надсадным кашлем шаман и Гелиос, Якуб, и даже полуживой Рагнар, кажется, тихо захрипел. Где-то стукнула ставня. Секунд через десять, когда пелена рассеялась, лекарки в комнате уже не было.

Окно было распахнуто настежь, створки хлопали на ветру, а снаружи шумел вечерний Липецк, совершенно равнодушный к тому, что какая-то девчонка двадцати трёх лет только что обчистила четверых мужиков на две с лишним тысячи золотых и исчезла в ночи как привидение.

Я поймал в кулак развевающуюся занавеску и выглянул на улицу. Пусто. Только мокрая мостовая, лужи, тусклый свет из окон соседних домов и ни единого следа.

— Два дня работы, — пробормотал я, глядя в темноту. — Ограбление имперского конвоя. Магия, пиратство, колыбельная Кашкая. И всё это ради одной пилюли, которая помещается на кончике пальца.

Повернувшись, я посмотрел на Рагнара. Капитан лежал на кровати, и… что-то изменилось. Дыхание стало ровнее, глубже. Хрипы смолкли. Синева с губ начала сходить, уступая место нормальному цвету, и даже землистая бледность лица, казалось, чуть отступила, будто кто-то медленно подкручивал настройки яркости.

Пилюля делала своё дело. Крохотная горошина за две тысячи золотых действительно работала.

Гелиос, который наблюдал за всей сценой от начала до конца, не проронив ни слова, вдруг негромко произнёс:

— Демонолог.

Я повернулся к нему, ожидая чего угодно, от немедленного вызова на поединок, до оскорбления, однако…

— В следующий раз, — глядя прямо на меня, сказал паладин, и сквозь привычное осуждение пробивалось нечто новое, похожее на уважение, — слушай шамана и грабь лекаря.

Не успел я осознать и переварить сказанное, как Кашкай расхохотался; смех его разнёсся по комнате, по всему второму этажу, и даже пьющие внизу пираты, кажется, тише застучали кружками, прислушиваясь, кому это там так весело.

Впрочем, поводов для грусти и правда не было. Будь ты хоть пират-налётчик, хоть офисный менеджер, хоть маг Воды, хоть самый щедрый и легковерный клиент местного здравоохранения… А выходило так, что в этом мире жизнь устроена примерно так же, как и в том, где я жил раньше.

И пусть две твсячи золотых — это огромная сумма, но заработали мы их за одно утро, потратили за одну минуту — да и не жаль. Ведь деньги приходят и уходят, а по-настоящему ценно только то, что за деньги не купишь.

Например, хриплый голос старого пирата, который вдруг произнёс, чудом пробившись сквозь хохот и шум:

— Сынок… ты ведь не бросил меня тогда, в оазисе… правда?

Я стоял спиной к кровати и долго молчал, подбирая слова, которые всё никак не хотели складываться в предложения. А потом ответил просто и честно:

— Конечно нет, старик. Я тебя просто не увидел за барханом, ведь было темно.

Рагнар тихо засмеялся. Впервые с момента спасения его смех звучал без хрипов, без кашля и без боли, и этот смех стоил куда дороже двух тысяч золотых.

* * *

В отличие от просторных официальных и торжественных залов — белокаменных, с высокими потолками и стрельчатыми окнами, в личной гостиной Великого Магистра Инквизиции Серафима всё было по-домашнему. Не сказать, чтобы тесновато, но — громоздкие старомодные стеллажи с бесценными древними фолиантами, тихо потрескивающий камин, неяркие светильники на стенах и на столе — в общем, уютно.

На полу вместо ковра лежала шкура какого-то диковинного зверя — не змеиная, покрытая чешуёй, и конечно же, не подделка, сшитая из множества мелких деталей и воняющая овчиной несмотря ни на какие ухищрения. Эта же была в меру пушистая, тёмно-бурая, далеко раскинувшая в стороны плоские лапы с по-прежнему грозными когтями.

Уютно устроившись на этой роскоши (разумеется, подальше от когтей), юная прислужница из личного штата господина этих покоев, неторопливо и благоговейно поглаживала сквозь чёрный шелк просторного домашнего одеяния колено своего повелителя.

Сам же Великий Инквизитор с удовольствием предавался неге, заслуженному отдыху после тяжких трудов. И рука его, покоившаяся на подлокотнике кресла, то и дело задумчиво подбирала и вновь роняла прядь из едва собранных в причёску (но всё равно выглядевших крайне элегантно, разве что чуточку фривольно) локонов девушки.

«Симпатичная, — мимоходом подумал господин Магистр, на миг отрываясь от чтения газеты. Редкое удовольствие — насладиться светскими сплетнями, которое выпадало на его долю ох, как нечасто. — И такая же рыженькая, как та…»

Он в подробностях вспомнил прошедший ритуал. Как всё удачно сложилось, как чётко и точно действует отлаженный механизм. Двенадцать Магистров, двенадцать жертв, которые идут на это добровольно. И та, рыжая, подающаяся навстречу, словно ждёт от него