Во мгле веков - Александр Михайлович Минченков

освободился от крючка… Сорвался!..» Он глядел в воду и видел – рыбина, словно замерла, ощутив, что теперь её ничто не держит. Но тут же, видимо, осознав свободу, она вильнула своим большим красноватым хвостом и, медленно развернувшись, показала свои пятнистые бока и тёмный мощный хребет, пошла в глубину и вскоре скрылась с глаз отчаявшегося Бурова.

Сознание Виктора Ивановича бунтовало, не могло принять произошедшего обстоятельства с покинувшим его тайменем, его трясло от неимоверного возбуждения и обиды. Да, трудно пережить душевное смятение, когда, казалось бы, вот он, твой улов, богатый и стоящий, но тут так неожиданно ушедший из-под самого носа.

Виктор Иванович держал спиннинг, руки потрясывало, отступил несколько шагов от берега, смотрел на реку и негодовал: «Ушёл!.. Ведь ушёл, паразит!..»

Но тут в его душе что-то отдалось болью. Он с беспокойством приложил правую руку на грудь – в области сердца щемило и даже подкалывало. «Да что это я так близко к сердцу принимаю? Что ж так убиваюсь-то? Так и Кондратий хватит, останусь тут помирать, у воды лежать…»

Буров прилёг на берегу, так и, оставив руку на груди, глубоко дышал, старался забыть про сорвавшегося тайменя, грустные мысли отгонял, думал об окружавшей его природе и своих родных. Всплески воды о прибрежные камни, шум реки, исходивший от перекатов и бурунов, слышался и успокаивал Бурова. Он лежал с открытыми глазами, созерцал голубое небо, плывшие по нему небольшие белые облака, разглядывал колеблющиеся от слабого ветерка листья на ветках берёзы, вблизи склонившейся над ним. Погода стояла благодатная, тёплая и располагала к умиротворению и благоденствию.

Около получаса пролежав на спине, Виктор Иванович наконец-таки душу и сердце угомонил. Поднялся, собрал спиннинг, сложил в лодку вещи, что лежали не берегу, столкнул своё судёнышко в реку. Отработав вёслами, выплыл на середину реки и поплыл по течению. Заводить двигатель надобности не было – река сама несла его к городу, домой. Редко когда заводил мотор, если плыть нужно было вниз – бензин экономил. На этот раз не заводил к тому же и из-за душевного расстройства.

«Ну, надо же, как схватило сердчишко, прямо беда какая. Вот она, страсть рыбацкая, до чего ж человека довести может, так и сгинуть от переживаний недолго. Не приведи господь… Нельзя, нельзя так принимать близко к сердцу, нельзя…» Однако далее мысли вновь вернули Виктора Ивановича к упущенному трофею: «А таймень-то хорош был… Хорош, окаянный… Крупный! Ничего, пусть ещё жирок нагуляет, поймаю, никуда он от меня не денется…»

Хозяин тайги

Осень перешагнула свою треть срока, и дожди уже донимали меньше – ночами стало подмораживать, днём отпускало, но всё одно было зябко.

Заходили по небу серые тучи, они хмурились, толкались пузатыми боками, тёрлись друг о дружку и сбрасывали снег, лёгкий и тихий. Он плавно опускался, чуть кружился и ложился повсюду. Снежинки, словно крошечные мотыльки, порхали и радовали глаз, завораживали. Тайга готовилась к белому убранству.

– Ну, вот и белые мухи полетели. – Герасим, вытаскивая из воды сеть, кидал взгляд на пасмурное небо.

«Надо бы завершать рыбалку, речка уж больно шугой стала баловаться да река скоро ледком наполнится. Забереги не тают, прихватывает, как носом лодка о берег упирается, хруст стоит», – размышлял Герасим.

Герасим перебирал сеть, а она сразу схватывалась ледком, пальцы рук мёрзли. Но снасти надо убрать, освободить рыбу, да и очистить от мусора разного. Фильтруя воду горной речки, сеть на себя нацепила опавшую листву и мелкие веточки лиственницы, часть от потряхивания сети мусор падал, хариус же в ячеях засел крепко.

Эта осень оказалась удачной, рыба скатывалась в реку с ключей хорошо. Герасим радовался улову – на зиму себя обеспечил. И не только для семьи, родню есть чем порадовать, гостей есть чем встретить.

Но не только Герасим Староверов занимался в этом урочище промыслом. Недалече промышлял и хозяин тайги – медведь. Набивал под свою шкуру жир, чтоб залечь на зиму упитанным, а место-то себе под берлогу уже присмотрел. За увалом, в густых зарослях у старой сосны. Хоть и ощущал, что жиру накопил в достатке, но всё ж не унимался, знал: зима длинная, всё подберёт.

Бурый крупный медведь бродил и хватал подмёрзшие грибы, не обходил стороной не облетевшие ягоды брусничника и голубики, смородины, ломал стланик, ворошил муравейники, а местами и траву жевал. Иной раз входил в речку, и, выждав момент, ловко подцеплял острыми когтями зазевавшуюся рыбу – и сразу в пасть. Редко такое случалось – рыба уж больно проворная, чуткая и осторожная, но бывало. И тогда только и успевал рыбий хвост в пасти вильнуть.

Заметил Герасим косолапого таёжника, когда тот вышел на берег реки. Встреча неожиданная и нежеланная.

Оба стояли и смотрели друг на друга, изучали. Герасим знал: покажешь боязнь, закричишь и побежишь – считай, пропал. Хоть и сытый зверь, а инстинкт природный проявит. «Либо шуметь надо, либо сохранять покой, а там будь что будет», – обдумывал Герасим варианты и принял второй.

– Ну, чего глядишь, жиру нагулял, а спать не ложишься? Ты до меня не ходи, ружьё-то моё в лодке, зачехлённое, не под рукой, а силой с тобой мериться не буду, знаю, заломаешь, коль захочешь.

Медведь слушал не моргая. Вероятно, размышлял: «О чём человек говорит? Не кричит, как тот мужичок, что ныне в августе встретился, бросил почто-то свою корзину с ягодами и убежал. Полная корзина! Ох и гостинец, ай да черника! А этот спокойно речь кладёт и меня будто не замечает. Обидно, а ведь в тайге я главный! Странно… Чего это он там перебирает? Чего затевает?..»

– Всё глядишь. Шагай, говорю, до берлоги. Видишь, от дела меня отвлекаешь. Знаю, ты хозяин тайги, но тайга-то большая и богатая, а посему и делиться надобно. Подумаешь, рыбы наловил, так ты ж больше на растительную пищу нажимаешь, – так говорил Староверов, а сам нет-нет, да поглядывал в сторону медведя.

Герасим принялся слаживать сеть в лодку вместе с уловом. Не то время выбирать рыбу, раз топтыгин явился. С виду можно было подумать, делал он это спокойно, однако душа трепетала от тревоги: «Только бы не кинулся на меня. Не дай бог…»

Но, похоже, медведь и не думал подходить к человеку. Стоял и продолжал пристально рассматривать Староверова. Или узнать в нём кого хотел, или изучал, а может, просто осторожничал. Явно сытым был и незлобным, а потому и не нападал.

Герасим неторопливыми движениями сложил свой скарб в лодку (благо на берегу сложен), снял привязь с камня и