Я еще бог. Книга #41 - Сириус Дрейк

Сидящий на крыльце захихикал. Мелко, дребезжаще, и от этого звука лепестки вокруг нас застыли прямо в воздухе.

— Как… — хихиканье набирало обороты. — Как ты догадался?

— Арифметика, — я повел клинком. — Четверть часа я вливал в Императора энергию, и она не пропадала, а оседала в ком-то постороннем. Моя энергия, на твою беду, отличается от энергии Мэйдзи, а подсветить ее следы мне есть кому. И вот ведь незадача: вся она до последней капли сейчас сидит в том, кто занял это крыльцо. Так что повторю вопрос. Где астральное тело Императора? Настоящее.

Хихиканье сорвалось в истерический хохот. Тело на крыльце поплыло: голова раздулась вдвое, руки вытянулись ниже колен, ноги выросли и переломились в лишних суставах, кожа посерела и обвисла складками. Посреди лба разлепился единственный мутный глаз.

Тварь положила пол-Японии и трижды возрождалась из собственной смерти.

— Я вполз в него через рану! — Божество распрямилось во весь свой нескладный рост. — Сам же ее и оставил! Вы, черви, решили, что раздавили меня подошвой! Божество не уничтожить так просто, я живу, пока есть хоть одно тело, видевшее мою смерть, я вечен, я…

Я слушал его с искренним интересом и незаметно повел подбородком в сторону Лоры. Она поняла без слов.

Ее волосы вспыхнули голубым, расплелись и потекли по воздуху десятками светящихся прядей. Пряди обвили божество поперек туловища, стянули руки, захлестнули горло и ноги. Тварь забилась, единственный глаз заметался в глазнице, но каждый рывок только туже затягивал сияющие петли.

— Вот в чем ваша общая беда, — я опустил меч. — Ни одно божество не удержится, чтобы не похвастаться. Пока ты расписывал свою вечность, тебя уже упаковали. Болтливость до добра не доводит даже бессмертных.

Лора подтянула спеленутую тварь к себе и наклонилась к самой ее морде. В голосе у нее зазвенел металл, которого я не слышал даже когда она перехватывала управление.

— Ну что, — она растянула губы в такой улыбке, что у божества съежился глаз, — чувствуешь свою смерть?

— Стой! Стойте! — голос твари пошел трещинами. — Я скажу, где тело! Отпустите, и я…

— Не трудись, — я уже шагал к ступеням. — Оно в доме. Ты ведь потому и не пускал меня внутрь.

Перегородка отъехала под моей ладонью. Внутри стоял полумрак и пахло пылью и остывшим деревом, свет пробивался сквозь бумагу розовыми пятнами. На голом полу, в самом углу, лежал мальчик лет семи. Кожа обтянула ребра, под глазами залегли синие тени, грудь поднималась редко и через силу. Настоящий Мэйдзи, выпитый почти до дна.

Я поднял его на руки. Весил он меньше вязанки хвороста.

Крыльцо встретило меня ревом. Божество рванулось из последних сил, пряди затрещали, но Лора коротко, без замаха, пробила его ладонью насквозь. Свечение вокруг твари усилилось, и серую плоть начало разъедать голубым огнем.

Мальчик на моих руках разлепил веки. Первым, что он увидел, была голубоволосая девушка, державшая растворяющееся божество.

— Все закончилось, — я устроился с ним на ступенях. — Ты молодец, что продержался. Мало кто выдержал бы столько.

— Меня… — голос у мальчика был тонкий и хриплый разом. — Меня еще никто не спасал. Всегда спасал только я.

— Сенсей свое отработал, — я поправил его голову у себя на локте. — Теперь можно отдохнуть. Это приказ ученика, и оспорить его некому.

Божество таяло, и чем меньше его оставалось, тем заметнее мальчик наливался жизнью: щеки порозовели, ребра спрятались под гладкой кожей, дыхание выровнялось и окрепло. Тварь издала последний крик, тонкий и захлебывающийся, и осыпалась пеплом. Ветер подхватил его вместе с лепестками и унес за деревья.

Мальчик сел у меня на коленях уже сам, живой и здоровый, и во все глаза уставился на Лору.

— А кто эта девушка?

— Вот это, — я подмигнул ему, — будет наш с тобой секрет.

* * *

Канберра. Дворец.

По дворцу еще бродили оставшиеся монстры. Мелкие твари, уцелевшие в дальних крыльях, разбегались по галереям, прятались за рухнувшими колоннами и дохли десятками, стоило кому-нибудь из отряда до них добраться. Валера гонял их по анфиладе с азартом дворового кота, Есенин выжигал углы короткими вспышками, из труб то тут, то там высовывался водяной отросток и слизывал очередную тварь со стены.

В тронном зале, среди оплавленного мрамора и луж талой воды, собирались остальные. Пахло мокрым камнем, гарью и ржавчиной, а с разбитых ярусов капало.

Ася поднялась по разбитым ступеням и встала рядом с Ханой. Кореянка окинула ее взглядом, задержавшись на свежих порезах поперек рукавов.

— Ну и где ты пропадала все это время? — Хана заломила берет на затылок. — Ты пропустила лучшее шоу сезона. Тут такое происходило… Хотя, я тоже не видела… Но говорят, это было жестко!

— У портала, — Ася вытерла клинки о штанину и убрала в ножны. — Миша велел зачищать тыл, вот я и зачищала. Монстры лезли к точке перехода весь бой. Добралась сюда, когда вы уже заканчивали.

— Не жалей, — Валера втянул очередную недобитую тварь за хвост из-за колонны и припечатал ее к полу. — Копия была бракованная. Шесть рук, а толку то? Посредственность.

Он отряхнул ладони, обвел зал глазами и сдвинул брови. В зале сразу стало тише.

— Так, народ. А теперь скажите мне вот что, — он постучал себя кулаком по груди. — Никто не чувствует, что стало… свободнее? Та дрянь, что снимала с нас слепки, пропала. Я ее больше не чую.

Отряд обменялся взглядами. Есенин прикрыл глаза, покопался в собственных ощущениях и медленно наклонил голову. Хана пожала плечами, зато Кутузов, тяжело опиравшийся на меч у ступеней, коротко склонил седую голову.

— Подтверждаю, — голос генерала звучал глухо, но твердо. — Давление ушло. Я его спиной чувствовал с самого входа, а теперь пусто.

— Об этом и толкую, — Валера поскреб щетину. — Кто-то нам крепко помог, пока мы тут развлекались. Предлагаю так: прочесываем дворец сверху донизу, а короля переправляем в сахалинский лазарет. Он свое отлежал на этих ступенях.

Ричарда, высохшего до костей, уже перекладывали на носилки из обломков двери. Король дышал, и это было единственное, что он пока умел.

Разделились без долгих споров. Валера с Есениным взяли на себя верхние этажи, Хана с копиями Адриана двинулась в западное крыло, Посейдон ушел в трубы. Асе выпали подвалы, и Кутузов молча пристроился рядом. Спорить с ним никто не рискнул: после боя с собственной копией генерала шатало, но упрямства в нем не убавилось ни на грамм.

Вниз спускались долго. Лестницы после дворцовых перестроек вели вкривь и вкось, ступени под ногами крошились. Чем ниже, тем больше казалась сырость, по стенам сползали дорожки талой воды, эхо