Я еще бог. Книга #41 - Сириус Дрейк

шагов уходило в темноту и возвращалось с опозданием. Мороз отсюда уже выдохся, остался только запах: мокрый камень, окалина и тонкая, едва уловимая горечь, какая бывает после погасшего костра.

Шагали молча. Ася не любила разговоров, а Кутузов берег дыхание, и такой попутчик ее полностью устраивал.

В разгромленной котельной генерал остановился, повел носом и свернул в глухой боковой коридор. В его конце серела неприметная дверь. Из щели тянуло тем самым погасшим костром.

— Погоди тут, — Кутузов тронул створку.

Он заглянул внутрь, и Ася увидела, как дрогнула его спина. Пару мгновений генерал не шевелился, а потом медленно, очень аккуратно прикрыл дверь и развернулся к ней, загородив проход.

— Что там?

— Ничего, — Кутузов смотрел ей ровно в переносицу, по старой генеральской привычке. — Пусто. Идем дальше, тут смотреть нечего.

Ася задрала подбородок, разглядывая генерала. Старик врал плохо. Он умел командовать, умел держать удар, а вот врать не умел совсем, и сейчас это неумение было написано на нем крупными буквами.

— Сергей Михайлович. Отойдите.

— Ася, — генеральский бас сел до хрипа. — Не надо туда. Послушай старика хоть раз.

Она не стала спорить. Уперлась ладонью в генеральский китель и отодвинула его, ровно настолько, чтобы пройти. Кутузов качнулся, ухватился за косяк, но удерживать ее не стал. Сил не хватило бы, и оба это понимали.

Дверь быстро подалась.

Круглая комната стояла пустой, только по полу рассыпалась черная скорлупа, истаявшая по краям до серой трухи. Посреди этой скорлупы, привалившись спиной к стене, сидел ее отец. Простой меч лежал у него на коленях, ладони так и остались на рукояти. Иней тронул его брови и ресницы, отчего лицо казалось присыпанным мукой.

Оно было спокойным. Шрамы, всю жизнь державшие его лицо в перекошенной усмешке, впервые лежали ровно, и от этого отец выглядел моложе. Он выглядел больше спящим, чем мертвым, и в этом была самая злая несправедливость.

Ася застыла на пороге, не дыша.

Потом все же решилась подойти. Опустилась на колено, накрыла его пальцы своими, и холод стали под ладонью оказался теплее холода его рук.

— Пап…

Больше ничего не вышло. Слова кончились, все, чему он ее учил, все, что она собиралась ему когда-нибудь высказать, застряло комом и осталось внутри.

Кутузов вошел следом, тихо, насколько позволяли старые сапоги. Встал рядом, стянул перчатку и опустил тяжелую ладонь ей на плечо. Ни утешать, ни говорить он не пытался, за что Ася была ему благодарна.

Где-то в трубах ворочалась вода. Капля сорвалась с потолка, щелкнула по черной скорлупе, и снова стало тихо.

* * *

Они шли через поле пшеницы, которому не было конца. Высокая трава расступалась перед ними и смыкалась позади, не приминаясь, свет падал теплый. Тишина здесь стояла особенная: ни ветра, ни птиц, ни эха, только их шаги, и даже они звучали приглушенно.

Федор шагал легко. Впервые за триста с лишним лет в нем ничего не болело: ни колено, разбитое в китайской тюрьме, ни ребра, которые ему пересчитывали чаще, чем он успевал их лечить. Тело слушалось, как в двадцать, и от этой легкости было непривычно до смешного.

Богиня шла рядом, босая, в легкой тунике, и распущенные волосы стекали у нее по спине до самых бедер. Тонкая диадема на ее голове ловила здешний свет и отдавала его обратно мягкими бликами.

— Ты сделал все правильно, витязь, — ее голос звучал умиротворенно и спокойно. — Твоя дочь будет жить. И планета будет жить. Цена оказалась честной.

— Честной… — Федор вздохнул, но вышло горько. — Я бы на внуков поглядел, вот что. Хоть одним глазком. Правда, для внуков Аське сперва придется подпустить кого-нибудь ближе, чем на удар клинка.

— Увидишь, — богиня подняла к нему лицо. — Ты их увидишь, витязь. Я обещаю.

Обещаниям он не верил давным-давно, еще с тех времен, когда сам раздавал их направо и налево. Но это прозвучало иначе. От чего-то он верил своей спутнице.

Некоторое время они шагали в тишине. Трава сменилась цветами, которых Федор не знал, хотя за долгую жизнь успел потоптать луга на четырех континентах. Пахло медом и почему-то свежим хлебом, и от этого запаха внутри развязывался какой-то очень старый узел.

— Один мудрец говорил: главное в конце пути не сам конец, а хорошая компания, — Федор сцепил руки за спиной. — Я его только что выдумал, этого мудреца, но мужик дело говорит.

Богиня улыбнулась краешком губ и ничего не ответила. Впереди свет понемногу густел, наливаясь белизной, и поле поднималось ему навстречу пологим холмом.

— А там… — Федор мотнул подбородком вперед. — Там, куда мы придем. Будет больно?

— Нет, — она взяла его под руку, легко и просто, по-человечески. — Только не для тебя, витязь.

Он поверил и в это. Две фигуры, высокая нескладная и тонкая светлая, поднимались по склону все выше, пока свет не принял обоих и не сомкнулся за их спинами.

Глава 14

Могло быть и хуже

Сахалин.

Дикая Зона.

Пустошь на месте падения остекленела на сотни шагов вокруг, сапоги давили корку с тонким звоном. Пахло каленым камнем и серой, каждый вдох царапал глотку, с низкого неба сыпался пепел и ложился на плечи серой крупой.

Нечто шел через стеклянное поле неторопливо, по-хозяйски. Тело Буслаева он менять не стал: мятый пиджак с заплатами, круги под глазами, разве что чернота в глазницах стояла теперь вровень с веками. Корка под его ботинками не трещала, а расступалась и смыкалась позади ровной гладью.

Пушкин вскинул ладони, и между отрядом Кузнецова и врагом выросли два золотистых купола, внешний и внутренний. Полусферы загудели, наливаясь плотностью.

Нечто прошел через оба, не сбившись с шага. Внешний купол лопнул с сухим хлопком, внутренний продержался на мгновение дольше и стек ему под ноги дождем искр.

— Возмутительно, — Пушкин встряхнул кисти, и с пальцев сорвались остатки свечения. — Господа, официально заявляю: в лучшие времена он бы и за целый день не пробился.

— Оправдания отложим, — Романов размял плечи. После больницы он был еще слаб, однако меч царь держал крепко. А большего и не требовалось. — К бою, друзья.

— Я думал, будет интереснее, а оказалось, что против меня вышли инвалиды, — Нечто обвел шестерку черными провалами глаз. — Полумертвый царь, лысый поэт, некромант с трясущимися руками… Триста лет подготовки, и вот моя награда.

Лермонтов присел на колено и вдавил пальцы в стекло. Под коркой, вперемешку с оплавленным грунтом, лежали сотни тел монстров, все, что осталось от орды. Некромант потянул энергию, на его висках вздулись жилы, с носа сорвалась темная капля. Мертвечина