Я еще бог. Книга #41 - Сириус Дрейк

Впереди грохнуло так, что уши на мгновение отказали. Ударная волна прокатилась по пустоши, сдувая пепел, и над горизонтом встал столб огня и пыли высотой с гору. Я прибавил, выжимая из тела все до капли.

На месте взрыва меня встретила тишина. После орудийного грохота она резала слух лучше любой канонады.

Выжженное поле дымилось. Посреди него зиял свежий кратер с оплавленными краями, и вокруг этого кратера, вразброс, лежали воины Владимира. Пушкин ничком, с обгоревшими до локтей рукавами. Лермонтов лицом в грунт, под щекой темнело пятно. Есенин и Фанеров рядом, плечом к плечу, оба не двигались. Чехов у самой кромки, ладони светились слабыми остаточными нитями. Романов лежал дальше всех, на спине, пальцы сжаты на рукояти меча.

Чуть в стороне осел Стоник. Гора живого камня застыла на коленях, склонив глыбу головы, жилы на его боках не тлели вовсе.

— Живы, — Лора вывела сетку сканирования. — Все шестеро. Глубокое истощение, каналы выжжены досуха, сознание отсутствует. Стоник цел, но обесточен, ядро в спящем режиме. Им нужны лекари, срочно.

— Нечто?

— Фиксирую остаточный след. Свежий, ему считанные минуты. — Ее голос дрогнул. — Но фон забивает все частоты, точка выхода размазана по астралу. Куда он ушел, я не вижу. Честно не вижу, Миша.

Я стоял посреди дымящегося поля, остывающее стекло потрескивало под подошвами.

Всего несколько минут разницы. Задержись я в саду под сакурой чуть меньше, и успел бы встать между ним и стариками.

Я опоздал всего на несколько минут.

* * *

Сахалин.

Лаборатория.

Под сводами подземного зала третьи сутки не гас свет, и от его мертвой белизны у Натальи резало глаза. Пахло канифолью, перегретой изоляцией и остывшим кофе: после второй бессонной ночи кофе перестал действовать, и держалась она теперь на чистом упрямстве.

Рита стояла на монтажном столе в центре зала. Прямоугольный корпус размером с тумбочку, матовый металл без единого шва, ни экранов, ни рычагов, только руны, оживавшие по очереди при каждом подключении.

Триста лет, редчайшие детали, созданные лучшими мастерами Земли и разбросанные по всей планете, все сошлось в этой коробке, и выглядела коробка при этом до обидного буднично.

— Все! — Наталья отложила щуп и сдернула перчатки. — Последний контур замкнут. Я собрала ее по инструкции, до последней закорючки, хотя писал эти закорючки человек, который очень старался, чтобы его не поняли. Унур, питание?

— Обижаешь, — Унур похлопал ладонью по кожуху и обошел стол. — Держит стабильно, я трижды прогнал. Столько веков ожидания, и на тебе: вылитая тумбочка моей бабушки. У бабушки, правда, сверху еще чайник стоял и салфетка с верблюдами.

— Заслужит салфетку, получит салфетку. — Наталья опустилась на табурет, спина отозвалась ноющей благодарностью. — Осталось дождаться Михаила и молиться, чтобы эта тумбочка делала то, ради чего ее триста лет прятали по тайникам.

Маленькая ладонь потянула ее за рукав халата. Лиза стояла рядом босиком, в пижаме с китами, прижимая к груди стопку альбомных листов, сна в ее глазах не было ни капли.

— Мам, посмотри.

Наталья взяла листы, и усталость с нее сошла в одно мгновение. На первом рисунке красными мелками бушевал огонь: рыжие и черные вихри съедали лист целиком, и в самой середине этого пожара стояла крошечная фигурка человека. На втором листе взрыв был нарисован иначе, размашистее, но человек в центре стоял так же, как и на первой. Третий лист, четвертый, пятый: на каждом бушевал тот же пожар, и в сердце его спокойно была та же фигурка.

— Лизонька, — Наталья опустилась перед дочерью на корточки, — кто это?

Девочка молчала и смотрела мимо нее, на бетонные своды.

Потолок над ними дрогнул. С балок посыпалась пыль, лампы мигнули, и глухой удар прокатился по залу, отдавшись дрожью в монтажном столе. Второй взрыв лег ближе, инструменты на стеллаже задребезжали, из вентиляции потянуло гарью.

Наталья вдавила ладонью красную кнопку на стойке. По подземным ярусам взвыла сирена эвакуации, аварийные плафоны залили зал красным светом.

— Унур! — она стягивала с Риты силовые захваты. — Бери ее и уходи нижним туннелем. Спрячешь и будешь сидеть тихо, пока не придет Михаил. Отдашь лично ему в руки, больше никому.

Унур накинул грузовые ремни на корпус, взвалил тумбочку на спину, качнулся под весом, но устоял. Наталья взяла дочь за плечи.

— Лиза, идешь с дядей Унуром.

— Не хочу! — девочка вцепилась в ее халат, листы разлетелись по полу. — Мама, ну пожалуйста! Не отправляй меня!

— Елизавета! — окрик хлестнул по залу громче сирены, и Лиза застыла. — С Унуром, быстро. Унур, забери ее!

Он перехватил девочку свободной рукой, прижал к себе. Лиза разревелась, уткнувшись ему в плечо, выкрикивая что-то сквозь слезы. Наталья отвернулась к стойке раньше, чем эти слова успели ее догнать.

Стальная дверь нижнего туннеля лязгнула, детский плач оборвался, и засов с той стороны встал на место. Лишь тогда Наталья позволила себе выдохнуть.

Третий удар обрушился прямо на грузовой лифт. Створки шахты выгнуло внутрь, по бетону разбежались трещины, и сверху, из дыма, потянуло уже не гарью, а чем-то чужим и сладковатым, от чего у Натальи встали дыбом волоски на руках.

Она пересекла зал и остановилась у дальней стены, где под брезентом, обмотанный цепями с пломбами, высился саркофаг втрое выше человека. Таблички на цепях запрещали вскрытие в четырех формулировках, и все четыре она когда-то написала сама.

Наталья сорвала пломбы, набрала код, и цепи с грохотом осыпались к ее ногам.

— Ну что, здоровяк, — она положила ладонь на холодную крышку. — Я ведь давно хотела тебя попробовать.

* * *

В лазарет я перетаскал всех шестерых за три ходки, по двое за раз, и после последней от меня самого несло гарью, кровью и оплавленным стеклом. Стоник остался в пустоши: у подножия замершей горы Перестукин выставил оцепление с приказом стрелять во все, что подберется ближе сотни шагов.

Роза встретила нас с готовыми койками. Пока лекари растаскивали стариков по местам, она прошлась вдоль ряда, оценила фронт работ, а затем извлекла из шкафа охапку широких кожаных ремней.

— Это еще зачем? — не понял я.

— Затем. — Она перебросила косу за спину и принялась пристегивать Лермонтова к койке, деловито, в четыре точки. — Я их всю неделю штопала, а они, едва продрав глаза, строем ушли воевать. Теперь полежат привязанными, и никто никуда не уйдет! А то все мои старания коту под хвост.

Возле царя она задержалась и затянула пряжки на два оборота туже.

— Этому двойной узел. За прошлые заслуги.

Возражать ей не рискнул бы даже Валера, а у него опыт скандалов