От Лукоморья до Буяна. Атлас русской фольклорной географии - Кирилл Михайлович Королев

хлынула на берега озера, мечтая если не увидеть легендарный древний город, то хотя бы услышать звон китежских колоколов. Поэт Максимилиан Волошин писал, что «на дне души гудит подводный Китеж» (уже подводный!), и это ощущение разделяли многие его современники, внезапно увидевшие в местном предании возможность «припасть к духовному оплоту седой старины». Так старообрядческий Китеж вошел в общую русскую культуру – и в общерусское фольклорное знание.

Славянские родноверы-неоязычники возводят название озера Светлояр к имени бога Ярилы, ссылаясь на отрывок из художественного произведения за авторством известного государственного чиновника и гонителя старообрядцев Павла Мельникова-Печерского «В лесах» (1871–1874), где говорилось, что «поблизости Керженца» в стародавние времена случались «великие народные сходбища», справляли празднества Светлому Яру, то есть богу Яриле. Эти сходы якобы собирались у озера, воды которого «никогда не мутятся», отчего и «озеро по имени старорусского бога Светлым Яром зовется».

Вопреки мнению этнографов XIX века и воззрениям родноверов, Ярила вовсе не был богом солнца – и каким-либо иным богом; это лишь обрядовый персонаж. А русские пришли в эти края уже после крещения Руси, как православные, поэтому они вряд ли могли проводить на Светлояре чествования языческих богов.

Другая версия приписывает происхождение названия озера марийцам, населявшим эту территорию до русских. Когда сюда «явились из самой Московии русские князья, да не одни, а с попами», как гласит марийское предание, то упрямые марийцы отказались уходить – «умрем, но не покинем насиженных земель»; по их преданию, город, ушедший под землю, – это марийское поселение, а не русский Китеж. Название водоема, по этой версии, восходит к марийскому корню «-яр/ер» со значением «озеро», а на берегах Светлояра будто бы издавна находились марийские капища (керемети), одно из которых и разрушил князь Георгий Всеволодович, чтобы построить на том месте Большой Китеж.

В нашей воображаемой географии Китеж занимает особое, даже уникальное место: это единственная, пожалуй, точка на ментальной фольклорной карте, имеющая физическую «прописку» – ведь озеро Светлояр существует в действительности и ни в коей мере не условно. Потому-то, кстати говоря, сегодня берега Светлояра считаются «местом силы» и притягивают к себе не только богомольцев и этнографов, но и приверженцев всевозможных современных духовных учений, искателей «русской Шамбалы», а также «новых язычников», жаждущих воспринять «энергетику» этого места и заглянуть хотя бы одним глазком «на ту сторону» бытия.

Крестьянско-купеческая утопия, фольклорная и религиозная, которой Китеж был в представлениях старообрядцев, приобрела в наши дни выраженное эзотерическое «наполнение», а фольклорный сюжет затонувшего города сделался постфольклорным – так сказать, фольклором «после фольклора» в современной, преимущественно городской культуре.

Блаженное Беловодье

Сходная участь постигла и другой фольклорно-утопический сюжет, тоже сложившийся среди старообрядцев, – сюжет о блаженной земле Беловодье. В современной культуре Беловодье – эзотерическое место силы, местоположение которого точно не установлено (горный Алтай – лишь одна из версий), а начиналось все, насколько мы знаем, со слухов и рассказов о «неподвластной Антихристу» чудесной земле на востоке, то есть фактически о земном рае, достижимом и таком манящем.

В русском обществе XVII века крепли ожидания близкого конца света: богобоязненные люди верили, что светопреставление произойдет в 1666 году, ибо этот год ознаменован библейским «числом зверя» (666). По всей стране расходились так называемые подметные письма, в которых утверждалось, что «наскок сатаны» случится со дня на день. Крестьяне забрасывали свои поля и уходили в лес, надевали чистое и ложились в гробы «встречать неминуемое».

Реформы патриарха Никона (с 1653 года) и церковный раскол изрядно усугубили ситуацию: слухи о состоявшемся пришествии Антихриста, которым объявляли то Никона, то царя Алексея Михайловича, множились и передавались из уст в уста. Наиболее отчаянные и напуганные крестьяне и духовные лица из числа староверов принялись устраивать «гари» – коллективные самосожжения, ведь терять все равно нечего, раз Антихрист уже явился в «безблагодатное царство»; самая известная «гарь» тех лет случилась в 1687 году в Рождественском Палеостровском монастыре, когда заживо сгорели, по разным сведениям, от тысячи до почти трех тысяч человек. А прочие, не склонные к столь радикальным поступкам, бежали от Антихриста «на волюшку», в неосвоенные и не подчинявшиеся царю и патриарху земли на востоке Евразии – за Урал, в Сибирь, на Алтай и дальше.

Среди этих беглецов и зародилась позднее легенда о Беловодье – чудесной и мирной земле, где укрывают старообрядцев, где богослужение отправляют по «старым книгам», младенцев крестят и браки совершают по солнцу (а не противосолонь, как полагалось в реформированном культе), крестятся же «по-старинному», двуперстием.

Первое упоминание об этой легенде в государственных документах относится к 1807 году, когда некий «поселянин Бобылев» из Томской губернии донес в министерство внутренних дел, что якобы жители края Беловодье на Алтае готовы «верно служить царю», если тот позволит им впредь строить церкви «по старому закону». Впрочем, исследователи полагают, что Бобылев просто воспользовался «информационным шумом» вокруг легенды о Беловодье, чтобы заработать, – он получил от министерства 150 рублей на дальнейшие разыскания и бесследно исчез; сама же легенда сложилась несколько раньше, во второй половине XVIII столетия, а за ее возникновением и распространением – как, кстати, и за распространением предания о Китеже – стояло особое старообрядческое направление – толк, или согласие, бегунов.

Это беспоповское, не признававшее священства направление старообрядчества придерживалось радикальных взглядов – в частности, призывало бежать от «антихристовой власти» (отсюда и название). Один из проповедников «бегунства», известный как инок Евфимий, требовал «не имети ни града, ни села, ни дома», но вступать «в брань с Антихристом», а поскольку открытое сопротивление бессмысленно, нужно «таитися и бегати», уклоняться от податей и иных гражданских обязанностей. Михаил Салтыков-Щедрин в «Пошехонской старине» (1887–1889) вспоминал, что бегуны переходили «из деревни в деревню, взыскуя вышнего града и скрываясь от преследования властей в овинах и подпольях крестьянских домов. Помещики называли эту секту „пакостною“, потому что одним из ее догматов было непризнание господской власти».

В поддельных паспортах, которые выправляли себе бегуны на случай встречи с солдатами или жандармами, приводились такие сведения: «Отпустил раба Божьего великий господин града Вышнего, Святого уезда, Пустынного стана, села Будова, деревни Неткина, чтоб не задержали бесы раба Божьего нигде». А в печатных листках, ходивших по рукам среди бегунов, сообщалось, что «правда пропала, истина охрипла, совесть хромает, благодать на небо взята, ум-разум на каторжной работе, справедливость из света выехала». В поисках «выехавшей» справедливости они скитались по всей стране и искали «праведного пристанища».

Одним из «благих мест» считалось побережье Каспийского моря, где должно утвердиться в самом ближайшем будущем «тысячелетнее царство» – библейское царство праведных накануне Страшного суда. Поэтому часть бегунов стремилась из центральных губерний на юг, рыла землянки «в камышах» на морском берегу и готовилась встречать Христа; история сохранила бегунское присловье, связанное с этим переселением на Каспий: «Коль захочешь в камыши, так паспорта не пиши, а захочешь в Разгуляй (в Астрахань. – К. К.), и билет не