От Лукоморья до Буяна. Атлас русской фольклорной географии - Кирилл Михайлович Королев

выправляй». Но большинство предпочитало все-таки «дикие» север и восток, тем паче что, как мы помним, по Библии и апокрифам земной рай должен находиться где-то на востоке. Именно там и помещали Беловодье.

Подробнее всего Беловодье описывалось в рукописных «Путешественниках», тайных сочинениях бегунов. В «Путешественнике», якобы составленном иноком Марком Топозерским, говорилось, что этот инок побывал в Беловодье и зовет отправиться туда, в святую страну, «всех страждущих». В этих сочинениях приводился маршрут – от Москвы через Казань и Екатеринбург, далее через «снеговые горы на 300 верст»; в конце пути ожидало место, где «татьбы и воровства и прочих противных закону не бывает», где «родится виноград и сорочинское пшено» (рис), где «злата и серебра несть числа, драгоценного камения и бисера драгого весьма много». Располагалась святая страна то ли «на берегу окияна-моря» (поневоле вспоминаются географические указания русских заговоров и сказок), то ли и вовсе за морем – «двенадцать суток ходу морем и три дня голодной степью». Попасть в Беловодье, согласно «Путешественникам», смогут только те, кто «всеревностное и огнепальное желание положат вспять не возвратитеся».

Беловодье искали как на материке, от Алтая до Китая, так и на островах. В некоторых редакциях «Путешественников» сообщалось, что «оная земля состоит из 70 островов», имеет 500 церквей и зовется «Белыми водами, иначе Опоньским царством».

По звуковому созвучию нетрудно догадаться, что Опоньское царство на островах, или Упонь, – это Япония, о которой среди русских в XVIII и XIX веках ходили самые фантастические слухи. Ее называли даже страной христианского благочестия, где проповедовал некогда апостол Фома. Там «леса темные, горы высокие, расселины каменные», зато «земные плоды изобильны бывают».

Если попробовать подвести под фольклорный сюжет фактическую основу, можно допустить, что островным Беловодьем могли воображаться Курильские острова, впервые обследованные русской морской экспедицией в середине XVIII века. Там действительно нередки сильные морозы и землетрясения, а Марк Топозерский рассказывал, что в Беловодье «зимой морозы бывают необычайные с расселинами земными и громы с землетрясением немалым»; к тому же это подлинный край земли, известный русским хотя бы понаслышке.

Как бы то ни было, вплоть до второй половины XIX века, когда с Японией были установлены официальные взаимоотношения и русские путешественники стали частыми гостями на Японских островах, Опоньское царство воображалось восточным рубежом освоенного мира на русской фольклорной карте.

Описания маршрута в Беловодье и практические наставления для путников в печатных и рукописных старообрядческих листках не пропадали втуне: тот самый поселянин Бобылев, который докладывал о святой земле Министерству внутренних дел, уверял, что в Беловодье проживают 500 000 староверов, а на протяжении всего XIX века на поиски Беловодья крестьяне бежали десятками и сотнями. По разным подсчетам, всего за это время число искателей превысило несколько тысяч человек, а сама беловодская легенда стала настолько популярной, что ею стали пользоваться мошенники и авантюристы. В частности, самозваный старовер Антон Пикульский (или Пигулевский) объявил себя «архиепископом всея Руси и Сибири» Аркадием Беловодским. Он заявлял, что доплыл морем до Беловодья, «был поставлен» там в сан, а после возвращения в Россию жил некоторое время «в каргопольских пределах за Онегой рекой».

По его словам, Беловодье – большой остров, подобный легендарному острову рахманов. В столице острова Трапезангунсике 700 000 жителей и 300 церквей, а на всем острове 2 700 000 жителей, причем 500 000 человек – это выходцы из России, и 700 церквей. «Ересей и расколов там нет. Воровства, обману и грабежу, убийства и лжи, и клеветы в христианах нет же, но во всех едино сердце и едина любовь».

Притязания Аркадия довольно быстро разоблачили, причем сделали это сами старообрядцы при минимальном вмешательстве властей. Но легенда продолжала жить и постепенно проникала в общероссийскую культуру, на нее обращали внимание популярные писатели и деятели культуры.

В 1903 году Русское географическое общество опубликовало путевой дневник казака Григория Хохлова «Путешествие уральских казаков в Беловодское царство», и на эту публикацию откликнулся, в частности, Владимир Короленко, отметивший, что «наивная молва» поселяет искателей Беловодья «в счастливом Беловодском царстве», которое «манит новых и новых мечтателей». В начале 1920-х годов на Алтае побывал художник Николай Рерих, тоже слышавший рассказы о Беловодье. Увлеченный собственными поисками «мистического Востока», он отождествил утопию русского крестьянства с буддийской обетованной землей Шамбала, «где земной мир соприкасается с иным». Рерих утверждал, что одна группа крестьян сумела побывать в Беловодье, но «не было им позволено остаться там и пришлось вернуться», а о многих тамошних чудесах этим крестьянам просто-напросто запретили говорить.

Записанные Рерихом подробности показывали, как беловодская легенда в своем развитии преобразилась: из предания о поисках рая на земле она сделалась преданием о том, как его искали, но не нашли, – либо нашли, но не вернулись, или нашли и вернулись, но не могли делиться увиденным. В архиве алтайского краеведа Алексея Белослюдова сохранилась шуточная песня о неудачных поисках Беловодья:

Беловодцы – молодцы

Разорились во концы:

Сохи-бороны рубили,

Новы горенки топили,

Сухари они сушили…

Но начальство-то узнало,

Казаков отряд послало.

Казаки-то их догнали,

Да плетями отодрали,

И домой пешком послали.

Во второй половине XX века легенда о Беловодье продолжала интересовать по большому счету только специалистов – религиоведов, фольклористов, историков; но ближе к концу столетия о восточном рае на земле внезапно вспомнили снова, уже как об эзотерическом месте силы: пригодились рериховские параллели с Шамбалой, стали предприниматься попытки «совместить» Беловодье с оккультной мифической подземной страной Агартха в Тибете, а сторонники квазинаучной «арктической» теории, к которой вернемся чуть ниже, считают Беловодье столицей древней Гипербореи или другим названием Гипербореи. Старообрядческая утопия о «вольной земле», где все равны и где нет Антихриста, получила в современной культуре совершенно новое прочтение.

Вольный город обетованный

Староверской по своему происхождению была и почти забытая сегодня, но когда-то чрезвычайно популярная легенда о городе Игната, чудесном городе за «Пещаным морем». Эта легенда связана с именем казачьего атамана Игната Некрасова, принимавшего деятельное участие в крестьянском восстании Кондратия Булавина (1707–1708). После разгрома восставших Некрасов увел своих уцелевших соратников на Кубань, в ту пору принадлежавшую Крымскому ханству.

Как поется в одной песне, посвященной Игнату:

Ой да, он ушел, Игнат-сударь,

О й да, Игнат-сударь, со Тиха-Дона,

Ой да, со Тиха-Дона, во Туретчину.

Ой да, и не сам-то ушел, козачков увел…

Опричь малого, опричь старого, сорок тысяч,

Он пришел, Игнат-сударь, во чисто поле,

Ой да, разбивал он бел-тонкой шатер…

В ходивших на Руси подметных письмах утверждалось, что казаки-некрасовцы живут на Кубани вольной жизнью и даже построили особый город, в котором атаман укрылся – а не умер – и однажды вернется оттуда сам Игнат.

Фигура Некрасова подверглась значительной фольклорной обработке, он превратился в своего рода мифического первопредка – преступников наказывали «волей Игната», беднякам помогали, поднося «дары» или «милость Игната», а правила поведения