Засечная черта Московского государства XVII века - Александр Иванович Яковлев

от Упы реки и да Оки реки бутто скопан ров на 8 верстах, а тово рву только по моему досмотру и по мере от Упы реки по речку Непроходку 300 сажен, да к Упе реке по обе стороны острошку 336 сажен, а меж рву много полых мест, и лес в завал валить будет редок, и тебе б, господине, ко мне отписать – к той Боровевской засеке, где укажешь людей взять, и кем тое Боровенскую засеку делать, чтоб тою засекою до прихода воинских людей поспешить вскоре». Черкасский положил такую резолюцию: «Отписать: по росписи велено взять с Воротынска с посаду и с уезду 178 человек да 35 лошадей, и велеть теми людьми по государеву указу [делать], а иных людей без государева указу посылать не уметь»[285].

Стрельцы. С картины В. М. Васнецова

Между тем дело с мушкетами у Голицына все не ладилось. В Алексине выдали непривычные для стрельцов мушкеты «с жаграми», и вяземские стрельцы сказали Голицыну, что «они из таких мушкетов з жаграми стрелять не умеют, и таких мушкетов преж сево у них з жаграми не бывало, а были де у них и ныне есть пищали старые с замки, и те пищали худы»[286]. Как решил Черкасский вопрос о мушкетах – не видно.

4 июля Голицын донес Черкасскому об исчезновении из Одоева в Литву воротынца Данила Чаплина, бежавшего вместе с женою. Голицын сообщил о побеге в Серпейск воеводе Филиппу Жемчужникову, приказав переписать животы и всякую домашнюю посуду в серпейском поместье Чаплина и допросить стоявших вместе с Данилом его троюродного брата Волокиту Чаплина, Ондрея Бондырева и Дмитрия Подгаецкого. Подгаецкого Голицын отдал на крепкие поруки, а Волокиту – даже за пристава. Показания их не объяснили смысла побега Данилы, а только разъяснили его обстоятельства. Данила бежал, сославшись на разрешенный ему отпуск для ловли его беглых крестьян. Голицыну этот случай был поводом указать Черкасскому на необходимость принять более строгие меры надзора. «И видя, господине, такое воровство, – писал он Черкасскому, – не только что по деревням бегают, и государю изменяют, – и мне как по засекам памятей и печатей для укреплья воровства не давать, и о том, господине, по государеву указу мне как укажешь, посылать ли памяти и печати по засекам или нет, чтоб мне в том от государя в опале не быть». Голицын имел здесь в виду введенный им порядок выдачи письменных пропусков для проезда через засеки, вызвавший на месте неудовольствие. Черкасский положил резолюцию: «Отписать, что ему о том по отписке своей ждать от государя указу»[287]. Но какой был указ – не знаем.

В середине июля Черкасский предложил Голицыну содействовать И. П. Шереметеву в поимке разбежавшихся крапивенских засечных сторожей[288]. Так, в частности, Голицын должен был сыскать голову Платона Владычкина, который, оставив надзор остальных засечных звеньев, съехал на Уляжскую засеку н занялся одной ей. Голицын должен был выслать Владычкина на Крапивну к Шереметеву «для строенья сторожей Полашевской и Снецкой засеки». Голицын указал на то, что Владычкину по наказу велено было быть именно у Уляжской засеки; тем не менее 24 июля он выслал его на Крапивну. К 17 июля все работы на засеках Голицына были закончены, и он занялся составлением чертежа[289].

В конце июля произошло столкновение между Голицыным и Шереметевым по поводу грамот, обращенных Голицыным к З. Шишкину, подчиненному Шереметева. Намеки на этот конфликт есть уже в деле Данилы Чаплина. Шереметев, по-видимому, жаловался Черкасскому на вмешательство Голицына в дела подведомственных ему засек. Черкасский запросил Голицына. «И я, господине, – писал Голицын на Тулу, – и так Снецкой засеки ни в чем не ведаю и ни о каких делах к Захарью Шишкину не пишу. А в Снецкие, господине, ворота на государеву службу ко мне в Одоев ратные люди, которым указано быть со мною, и от меня из Одоева дворяне и дети боярские людей своих посылают по запас, а торговые люди и с товары, а иные торговые люди ездет из Одоева по товары через Снецкую засеку в Снецкие ворота беспрестанно потому, что с Москвы низ городов дорога пролегла в Одоев иных дорог податнее; а иные дворяне и дети боярские гоняют за беглыми своими людьми через ту же Снецкую засеку. И я, господине, тем людем памяти и печати к Захарью Шишкину по ся места давал. А без памятей и без печатей пропущать своево полку ратных людей никово не велел, чтоб через Снецкую засеку ратные люди з государевы службы не бегали, а воровские б люди через засеку на пролыгалися, и никаково бы воровства моево полку от ратных людей не было, – того приказывал беречи накрепко. А ныне, господине, боярин и воевода Иван Петрович Шереметев ко мне пишет: через Снецкую засеку к Захарью Шишкину писать ни о каких государевых делах не велит. А Снецкие, господине, ворота от Одоева верст с 7. И будет, господине, моево полку ратные люди через Снецкую засеку без печати учнут з государевы службы проезжать, бегать, или какое воровство на Снецкой засеке объявится от моих ратных людей, и мне б в том от государя в опале не быть. И о том бы тебе, господине, мне по государеву указу указ учинить, – памяти и печати к Захарью Шишкину посылать ли или нет». Резолюция Черкасского гласила: «Отписать ко князю Ивану Ондреевичу, чтоб он посылал к Захарью памяти, опричь засечных дел, а о сечных (так!) делах ни о чем не писать, потому что ведает боярин Иван Петрович Шереметев. А к Ивану Петровичу о том писать же, что с памятьми и с печатьми князю Ивану Ондреевичу нельзе не посылать, чтоб воровством не проезжали. А памяти и печати проезжие к засечному делу не пристала»[290].

Карта Х. Герритса с изображением засечных черт

К 3 августа Голицын представил Черкасскому обстоятельный, после троекратного объезда засеки, отчет обо всем, сделанном за лето, и чертежи укрепленьям, так и не дождавшись по 2 августа чертежника, застрявшего у Шереметева. «А чертеж, господине, – писал Голицын, – замешкал я потому, что в Одоеве иконников и чертежников нет, написать было чертежу явися тово некому, а от тебя, господине, июля с 5-го числа да августа по 2 число ко мне чертежник не бывал, а про чертежника я, что ты ко мне писал и хотел прислать, и про твою отписку к государю к Москве не