Чиновник особых поручений Андрей Заблоцкий-Десятовский - Элина Олеговна Захарова

расчётах. МГИ после его отставки потеряло приоритетное право разрабатывать крестьянскую реформу, сделавшись историческим плацдармом, подготовившим кадры для будущих преобразований. Как отметил И.А. Христофров «к концу 1850-х гг. образ МГИ как самого передового ведомства николаевский эпохи сильно потускнел»[574]. Теперь разработка, а точнее первые наметки реформы, велись в МВД, где ею занялся А.И. Левшин – бывший директор Департамента Сельского Хозяйства (на его место заступил Заблоцкий)[575]. Заблоцкий и другая «прогрессивная» часть министерства осталась без какой-либо серьёзной поддержки. Но нельзя считать, что Заблоцкий и другие просвещенные бюрократы из МГИ были исключены из числа готовящих крестьянскую реформу. Мы не знаем, как конкретно это происходило, но, несомненно, Заблоцкий знал, что делало МВД, как через А.И. Левшина, с которым его связывали дружеские отношения. Так, вероятно, мог влиять на проблему лично. Косвенно это подтверждает не только многолетняя дружба с Н.А. Милютиным, но и архивные данные. В мае 1856 г. в Хозяйственный департамент МВД под управлением Н.А. Милютина, где сосредоточились все дела, связанные с реформой, неожиданно перешёл Михаил Парфёнович Заблоцкий – младший брат Андрея Парфёновича, до этого много лет служивший в Азиатском департаменте МИД[576]. Весьма вероятно, что в обоих случаях назначению Михаила Заблоцкого лично способствовал Андрей Парфёнович, имевший в этих департаментах прочные старые дружественные связи. И логично предположить, что отныне все разговоры о реформе велись напрямую, по излюбленному способу общения «либеральных бюрократов» – устному.

Затем В.А. Шереметьев вследствие болезни отстранен, новым министром назначен М.Н. Муравьев – главный противник П.Д. Киселёва и его системы управления. Перед своей отставкой П.Д. Киселёв просил не назначать себе в преемники именно М.Н. Муравьева[577]. Такого назначения добились противники освобождения крестьян[578].

А.П. Заблоцкий и М.Н. Муравьев знакомы по Русскому географическому обществу, где оба относились к сторонникам так называемой «русской партии»[579]. Но их отношения не носили характер дружеской приязни. П.П. Семёнов писал, что внутренние взаимоотношения «молодых» членов «русской партии» с Муравьевым складывались неоднозначно: «вожаки оппозиции хоть и не имели непосредственного душевного расположения, но отдавали справедливость выдающемуся уму и сильному характеру этой крупной личности»[580]. При вступлении М.Н. Муравьева в должность, Заблоцкий, по собственному признанию, даже общался с новым министром[581]. Видимо, Андрей Парфёнович имел в виду, что в первое время общался с министром и частным образом, но далее всё свелось только к деловым контактам.

Получив министерский пост М.Н. Муравьев обозначил свою позицию: «У графа Киселёва всё была теория; теорию нужно в сторону, надобно практику»[582]. Идея Муравьева сводилась к разрушению киселёвской системы управления государственной деревней и постройкой новой, основанной на началах, принятых в Удельном ведомстве[583]. Главным пунктом обвинения стал финансовый вопрос – малые доходы, получаемые с государственных крестьян. В защиту «старого» киселёвского устройства в то время решился выступить только Д.П. Хрущов, ставший товарищем министра, и попытавшийся доказать во всеподданнейшей записке Александру II целесообразность существования системы Киселёва.

Разрушение системы и принципов, на которых основано было министерство, больно отозвалось в душе Заблоцкого. Но в то время он со свойственной ему осторожностью так и не решился открыто выступить в защиту бывшего начальника. Но критика больно ударила по Андрею Парфёновичу, о чём он заявил гораздо позже в биографии Киселёва. В своей книге он в открытую назвал М.Н. Муравьева, наряду с А.С. Меншиковым, М.А. Корфом, А.И. Чернышёвым – противниками графа[584]. Причем именно М.Н. Муравьев назван главным порицателем[585]. Для Заблоцкого совершенно не свойственна подобная откровенность и открытое осуждение чьих-либо действий. Но если в книге спустя много лет после событий он сделал исключение, значит факт касался и его самого.

Заблоцкому категорически не нравилась идея о возможности увеличения поборов с крестьян: «…он (Муравьев. – Э.З.) хотел прежде всего остановиться на увеличении поборов с крестьян; я не сочувствовал этой мере, и не скрывал этого»[586]. Также он не разделял принципов, на которых было основано Удельное управление: «удельное управление не составляло администрации в государственном смысле; это было управление помещичье, в котором крестьяне были не целью, а только средством извлекать наиболее дохода из имений, – управление, которое уплату удельного оброка считало «первейшим долгом» (sic!) крестьянина, и, стало быть, исполнение этого долга ставило выше всех обязанностей семейных и гражданских, и таким образом, в уплате оброка видело предназначение всей жизни удельного крестьянства»[587].

Не высказывая открыто претензий к М.Н. Муравьеву, Заблоцкий продолжает служить в МГИ.

15 июня 1857 года, по предложению министра Заблоцкий, не подозревая об этом, отправился в свою последнюю командировку по ведомству государственных имуществ. Министр желал провести осмотр некоторых учреждений подведомственных Департаменту сельского хозяйства, а может под этим предлогом, хотел удалить на некоторое время деятельного директора департамента из Петербурга. Ещё в мае 1857 г. М.Н. Муравьев предложил Заблоцкому самому выбрать объекты и составить маршрут[588]. Он выбрал южную Россию – один из хорошо изученных и объезженных им регионов. Заблоцкий путешествовал не один, в сопровождении помощника редактора Статистического отделения коллежского секретаря В.И. Вешнякова, которым будут написаны все подорожные рапорты, и курьера.

Вновь ему предстояло проехать тысячи верст от Петербурга до Севастополя. В дневнике, самом подробном из сохранившихся, расписан по дням и городам маршрут: Псков, Невель, Витебск, Горки, Чернигов, Киев, Кишинёв, Одесса, Симферополь, Екатеринослав, Харьков, Воронеж, Орел, Москва. На всю поездку – всего 90 дней – три летних месяца, а не привычные полгода.

Заблоцкий осмотрел несколько ферм, в том числе знаменитый Горыгорецкий земледельческий институт – первое в России высшее сельскохозяйственное учебное заведение. В пути он делал заметки, что должен сделать в Горках: «…испытать студентов в умении прививать деревья, испытать в столярном искусстве, в кузнечном и т. п. О жалобах воспитанников школы, готовящих агрономов. Для памяти. Nota bene: Переговорить с Менде о доходах фермы, о молочности коров, о содержании свиней»[589]. В Горках высокого начальника студенты встречали хором, исполняя «Боже, Царя храни!»[590]. Подобная встреча удивила Заблоцкого и приятно потешила его самолюбие, раз удостоилась отметки её в дневнике. Он провел в Горыгорецком институте две недели, познакомился со всеми местными чиновниками, студентами и учениками, отслушал обедню в институтской церкви, осмотрел все учебные корпуса и даже спальни студентов, учебную ферму, фруктовые парки, ботанический и дендрологические сады, огород (последний ему не понравился – «огород фермы на вид не хорош, я приказал держать в лучшем виде»[591]), все механические и технические заведения, сыродельню, плотину, местную пожарную команду. Как и желал он принял участие в испытании студентов