Экстатичность культуры и проблемы эстетики - Виктор Валентинович Костецкий

святителями трактовал в качестве «личности». До Аврелия Августина, в эпоху древних восточных гаремов, мужчины должны были быть героями, а личностями были прежде всего евнухи. Европейцев смешит образ несчастного евнуха, но древние цивилизации производили евнухов тысячами, и не только для гарема. Страдания делали евнухов преданными слугами, стражами и телохранителями – до обожания своего господина и жертвенности ради него. Но от евнухов могли исходить козни, интриги, предательство. Беспокойство «внутреннего мира» мешало евнуху быть нормальным человеком: он впадал в крайности то верноподданичества, то злонамеренности.

Но что значит быть нормальным человеком? На этот вопрос ответили греки времен полисной демократии: чтобы быть нормальным человеком, надо иметь нормальное общество, – такое, чтобы не иметь нужды прятаться в своем внутреннем мире; надо жить наружной жизнью, всегда видеть себя со стороны и иметь возможность (в том числе финансовую) производить впечатление на окружающих общезначимыми поступками. Примечательно, что жители античных полисов свои дома украшали снаружи, но не изнутри. Подход к дому обустраивали садовыми дорожками, парками и портиками за свой счет, в то время как в интерьере дома преобладала глиняная или деревянная посуда и беленые нештукатуреные стены. Наше российское население поступает прямо наоборот: набивает добром свою малометражную квартиру и небрежно относится ко всякому имуществу за её пределами.

Греческое воспитание, ориентируясь на созерцательный образ жизни, тем не менее запрещало свободному человеку позицию зрителя во время публичного общения: человек обязан был держать речь перед собранием, принимать участие в национальных танцах, декламировать стихи во время дружеских «симпосиумов», играть на музыкальном инструменте и петь, владеть разными видами оружия и руководить домашней экономикой. Никакой уход в себя не мог рассматриваться в античности как нормальное явление. Иначе в условиях деспотии: страсти, перерастающие в поступок, невозможны; возможны их «переживания» – разросшиеся тени реальных страстей во «внутреннем мире личности».

«Мелодия» в музыке разрабатывалась таким образом, чтобы спрятанные внутри и бесполезные чувства человека, его «переживания» проступали наружу по крайней мере в качестве мимики лица, осанки, жестов тела и интонации речи. Динамические оттенки, добавленные к мелодии, привнесли иллюзию виртуальных событий, приключений, побед и поражений. Зрители покидали музыкантов с ощущением участия в каком-то общем деле. Дела-то не было, а ощущение от него было. Греки удивлялись воздействию мелодий на психику человека, но не увлекались мелодиями – даже видели в них опасность и угрозу собственной цивилизации. Красивая мелодия для эллинов была аналогична хорошему, но крепкому вину, которое пьют в неразбавленном виде только алкоголики. Греки никогда не сопровождали мелодию аккордами, не имели композиторов и рассматривали существующий набор мелодий как технический способ демонстрации национальных ладов и тембров, не более того. Это связано не с музыкальной бездарностью эллинов, а с принципиальным отрицанием самоценности «внутреннего мира человека» и «личности» – ради ориентации свободного человека на значимые поступки на глазах всего общества. У греков не было понятия «личности», но были понятия «муж», «герой» и «гражданин», логически не чуждые друг другу. Понятно, что нельзя быть героем посредством ухода в себя с последующим культивированием для себя любимого «богатого внутреннего мира». Даже в эпоху эллинизма народ плохо понимал призыв Эпикура «Проживи незаметно!», предполагающего сосредоточенность на себе и своих удовольствиях.

Внутренний мир личности канонизировало христианство, появившееся в условиях деспотичного режима римской империи, особо деспотичного в африканских провинциях. Рим не оставлял восстававшим иудеям никаких шансов на свободное проявление своих чувств. В качестве одного из средств восстановления духа явилось коллективное псалмопение, в дальнейшем талантливо практикуемое сирийским и египетским монашеством. Внутренний дух постепенно становился крепче социума, а сам социум объявлялся чем-то случайным и второстепенным. Для подкрепления чувства реальности «внутреннего мира» средствами музыки монахи впоследствии изобрели орган, нотную письменность, канонизировали формы коллективного пения и начали особо ценить композиторское искусство. Популяризация идеи «внутреннего мира личности» многим обязана появлению фигуры композитора – специалиста по публичному выведению наружу спрятанных внутри личных переживаний. Следует напомнить, что античность и раннее средневековье не знали «композиторов»: их роль выполняли, с одной стороны, музыкальные инструменты, с другой стороны, импровизации традиционных музыкальных штампов, – то есть музыка воспроизводилась почти по образцу шарманки. В этом состоит одна из причин того, что фигура музыканта долгое время воспринималась в качестве ремесленника и не вызывала в обществе уважения.

Очередное усиление значимости фигуры композитора началось в эпоху Возрождения, и было продолжено в эпоху Реформации, что непосредственно было связано с моральной легализацией буржуазного индивидуализма. Свободный предприниматель не желал уходить во «внутренний мир человека» и понятие «личности» связывал не с богатством внутреннего мира, а с возможностью самостоятельно добиваться реального успеха в социуме. Однако, установка на реализм начала выявлять не лучшие страсти индивидуального предпринимателя, тем более капиталиста. Если деспотические режимы власти загоняли чувства и страсти во «внутренний мир» силой, то буржуазия вынуждена была сама прятать «во внутреннем мире» многие из своих страстишек. Естественно, что «внутренний мир человека» от этого не только не обогатился, но, напротив, раскололся на части под разрозненным давлением личного и общественного. Понимание «личного» было не свободного от учета порой циничных интересов предприимчивого буржуа, равно как понимание «общественного» предполагало героизм и жертвенность в духе Робин Гуда. Аналогичная история проявляется в этимологии слова «личность» в русском языке. Вопреки религиозной интерпретации, слово «личность» происходит не от «Лица», а от прилагательного «личное» с коннотацией моральной «позорности». Например, писатель И. А. Гончаров, – как отмечает академик В. В. Виноградов, – в письме к А. Ф. Писемскому замечает ему: «Но Вы слишком уважаете искусство и себя, чтобы уронить себя до личности и пасквиля» [Виноградов, 1999, с.271].

В России понятие «личности» в его положительном значении двести лет не могло прижиться, причем по разным причинам. Во-первых, не было понимания того, что в античности трактовалось как гражданин, «цивитас» – как нет такого понимания в нашем обществе и до настоящего времени. Во-вторых, свободное предпринимательство постоянно давилось гнетом государства. В-третьих, русская православная церковь была категорически против самостоятельного чтения Библии и индивидуального постижения христианской веры, в отличие, к примеру, от протестантизма. Были и другие причины, как-то: неприятие лидерства в деревенской общине, наказание за инициативу в среде чиновничества и служилого сословия, привычка населения к жертвенному поведению во время боевых действий, вчувственность (эмпатия) в родной ландшафт до пределов «географического детерминизма». То, что Запад начал понимать под «личностью», на Руси было известно в качестве «буйности»: «Настоящих буйных нету – вот и нету вожаков», – пел В. Высоцкий. Аналогичную мысль ранее высказывал М. Е. Салтыков-Щедрин: «Дорога из Глупова в Умнов лежит через Буянов, а не манную кашу». Буйность, а вместе с ней и личность, не приветствовались ни властью, ни медициной, ни школой. И только благодаря распространению протестантской идеи «всестороннего