Псих. Расплата. - Павел Барчук

— Стоп, — резко сказал Апогей.

Я вынырнул. Открыл глаза.

Мужик стоял бледный, его качало из стороны в сторону. Из левой ноздри ползла тонкая струйка. Он поднёс к лицу ладонь, вытер пальцами под носом, тупо посмотрел на кровь. Потом на меня — с испугом, будто я его ударил.

— Что… — тихо, растерянно произнёс он. — Что это было?

— Всё хорошо, — Воронцов оказался рядом с бедолагой раньше, чем я успел моргнуть. Положил ладонь на плечо уборщику, интонацию голоса сделал тёплой, сочувствующей. — Голова закружилась, бывает. Душно тут у нас. Иди умойся, отдохни. Свободен на сегодня.

Мужик закивал, подхватил ведро и почти выбежал из класса. На пороге ещё раз оглянулся. Дымка у него теперь была одного цвета — липкий болотный страх. Похоже, мыть полы самостоятельно придётся мне. В своих апартаментах.

Я смотрел ему вслед и ждал, когда внутри что-нибудь шевельнётся. Ну, жалость там, например. Или неловкость. Хоть что-то.

Не шевельнулось. Совсем. Мужику чуть мозги не вывернул, напугал до усрачки — а мне ровно. Отметил это как факт, спокойно, будто в блокнот записал. И только потом, с запозданием, стало слегка не по себе. Не от того, что человеку поплохело. А от того, что мне на это плевать.

Снова.

«Не смеши, — тихо протянул Мозгоед. — Ты в концертном зале админа замочил, и хрен где зачесалось. Теперь ждёшь от себя самого человеческого сочувствия за маленькую порцию пролитой крови?»

Воронцов вернулся к столу, допил кофе, отставил чашку. Поднялся, прошёлся вдоль стеклянной стены, посмотрел на серые крыши внизу. Потом заговорил — ровно, буднично, будто продолжал урок.

— Знаешь, Псих, а давай-ка на мне попробуем. — Он обернулся. — Считай верхний слой у меня. Что я сейчас чувствую.

Я насторожился. Предложение звучало… неправильно. С чего вдруг предводитель Девятки добровольно подставляет мне своё сознание для экспериментов? Тем более после того, как я на сцене вытащил кое-что очень личное и он об этом знает.

«Осторожно, — коротко сказал Мозгоед. — Попахивает подставой».

«В курсе. Не идиот».

— Зачем это тебе? — спросил вслух.

— Затем, что тебе надо учиться, — невозмутимо ответил Воронцов. — Прислуги на тебя мы не напасёмся. Тащить сюда людей со стороны — глупо. Уверен, добровольцев найдётся до хрена, но это лишний геморрой. Фанатов потом не вытолкаешь.

Голос ровный, выражение лица искреннее, открытое. А глаза… Вот глаза были странные. В них плескалось что-то, чего я раньше не видел. Не насмешка, не расчёт. Скорее — ожидание и потребность. Будто он прямо до одури хотел дать доступ к своему сознанию.

«Он что-то задумал… — задумчиво произнёс Мозгоед. — Дело не в уроке. Белобрысый ублюдок буквально всей своей смазливой рожей сигнализирует, чтобы ты соглашался».

— Ок, — я пожал плечами, будто ничего удивительного не происходит. — Давай пробовать на тебе.

Прикрыл глаза, потянулся к тому месту, где у нормального человека клубится дымка. У Апогея её не было — вакуум, глухая пустота. Но за этой пустотой была та самая стена, которую я пробил в концертном зале.

Вдохнул, выдохнул, а потом вхреначился в эту стену. И, само собой, провалился.

Меня утащило вглубь мгновенно, безо всякого сопротивления. Слишком легко. Так легко, что я даже не успел испугаться. Просто ухнул вниз, как в открытый люк.

Только внизу оказалось не то, что я ожидал.

Ни хаоса чужих картинок, ни обрывков, ни мешанины воспоминаний. Там была одна-единственная сцена, чёткая, выстроенная, будто её специально приготовили как спектакль.

Ночь. Кабинет. Большое окно во всю стену, за ним — тёмный город в огнях. У окна стоит Апогей. Тот же и не тот. Без этой вечной приклеенной улыбки. Лицо усталое, жёсткое. Он пялится в стекло, на своё отражение, а потом медленно поворачивается.

И смотрит прямо на меня.

— Если ты это видишь, — Воронцов усмехнулся, — значит, мои подозрения верны и твой Дар гораздо сильнее, чем показываешь. Я понял ещё там, на сцене, когда ты влез мне в голову и вытащил то, что не должен был увидеть никто.

Сказать, что я охренел, — это не сказать ничего. Чёртов Апогей заготовил специальное воспоминание для меня. Типа записал послание и оставил лежать прямо на самом виду, чтобы оно сразу попало мне в руки как грёбаное письмо. Это как вообще?

— Мы сейчас, скорее всего, сидим на уроке, — продолжал Воронцов, — и я не могу сказать всё это вслух. Ты уже понял почему — по всей Башне стоит прослушка. Кое-где я её заменил, не без помощи Пульса. Кое-где не могу. Иначе Совет заподозрит. Поэтому я приготовил для тебя это воспоминание.

Воронцов помолчал, а потом вдруг тихонько рассмеялся.

— Боже… многое отдал бы сейчас, чтобы увидеть твои настоящие эмоции. Вот тебя, наверное, плющит от шока. Но не будем тратить время. Я должен рассказать кое-что важное.

Он отошёл от окна, встал ровно посредине комнаты.

— Ты думаешь, одарённые появились просто так? Природа, гены, счастливый случай? Нет. Одарённых делают. Вернее, не так. Их сделали много лет назад. Одарённых придумал Совет. И делать начал не после Года Ноль, а задолго до него. Брали детей — из приютов, из бедных семей, из тех, по кому никто не станет плакать. Вводили сыворотку. Большинство сдыхало. Кому-то везло.

Картинка на секунду дрогнула. Очень быстро, прямо в этом воспоминании, мелькнуло ещё одно. Размытое, нечёткое. Та самая операционная — белый кафель, скучающие люди в халатах, палка у детской шеи. И тут же исчезла.

— Я был одним из первых, — невозмутимо вещал Воронцов. — Вернее, не так. Нас было трое, тех, кто выжил и у кого сыворотка сработала по полной. Она не убила меня, а сделала одарённым. Я мог менять вес чего угодно — от камня до горы. Мог летать как чёртова ракета. Мне тогда только исполнилось десять.

Пауза.

— Год Ноль устроили не Бог и не природа. Это проект Совета. Наше первое полноценное задание. Я обрушил ледники. Они сползли в океан за считаные недели. Стикс их растопил — вода его слушается, ты знаешь. А Панацея… Панацея была рядом, чтобы мы не сдохли от перегрузки. Поддерживала нас, пока мы спускали старый, привычный мир в сортир, как дерьмо.

Я слушал Воронцова и отчётливо