Эстетика войны. Как война превратилась в вид искусства - Андерс Энгберг-Педерсен

Однако в этом абстрактном дискурсе представлено нечто большее, чем практические инструкции. Если полевые уставы (наподобие устава Сухопутных войск США FM-5.0, на который ссылается Мэттис в своем меморандуме) больше сосредоточены на конкретных рекомендациях и инструкциях по ведению боевых действий, то в доктринах подробно разъясняются базовые представления военных о том, как устроен мир, в них в явном и неявном виде формулируется особое представление о военном универсуме – его структуре, логике и функционировании. В военной теории в целом и в военных доктринах в частности воплощаются, согласно формулировке одного из адептов военного дизайна, различные «онтоэпистемологические допущения» – набор убеждений относительно того, что представляет собой мир и что мы можем о нем знать358. Кроме того, практическая природа войны подразумевает, что в военный дискурс встроен тот или иной прикладной компонент. Вопросы о том, что такое война и что мы можем о ней знать, напрямую связаны с вопросом эффективного использования вооруженных сил в конкретных обстоятельствах. В этой сфере тесно связаны онтология, эпистемология и праксеология – бытие, знание и действие, – образующие триединство, ни один элемент которого не поддается внятному пониманию без двух других.

Любой научный дискурс в той или иной степени содержит имплицитный нормативный компонент. Устанавливая параметры, возможности, пределы и ожидания для мышления и действия, научные высказывания неизбежно охраняют границы так называемой объективности, которую они описывают. Однако дескриптивный язык военной мысли не просто обладает имплицитной нормативностью – в военной доктрине явно присутствует и прескриптивная – предписывающая – функция, поскольку эта доктрина создает шаблоны для действий. В этом смысле для военного дискурса характерна радикальная перформативность: он создает некое представление о должном мире, концептуальную модель, которая должна быть узаконена и реализована. В идеальном мире военных понятием «заданная система», или «дружественная заданная система», обозначается перформативная реализация стратегии, выработанной в рамках базового мировоззрения доктрины359. Таким образом, военная доктрина включает описание того, каким в ее представлении должен быть мир, каковы возможные способы его познания, а также каким должен быть тот мир, который доктрина стремится создать. Язык военной доктрины обладает необычайно могущественной силой.

Доктрина – этот мозг военного организма – напрямую связана с отдельными родами войск, которые будут ее воплощать. Поэтому трансформативная сила языка представляет собой не просто некий идеал или чисто лингвистическую операцию. Это дискурс, который, вероятно, в большей степени, чем в любой иной сфере, наделен врожденной силой, ведь в конечной точке языка этого дискурса располагается армия, готовая выполнить грязную работу. Очевидно, что это обстоятельство невероятно повышает ставки в игре. Терминологический аппарат доктрины, заложенное в ней понимание природы войны и особое представление о мире, которое она стремится внедрить, несут неизбежные реальные последствия. Ценой неверного применения концепций, предупреждает генерал Мэттис, являются человеческие жизни.

Воскрешение призрака искусства в военном деле – одновременно странный и примечательный факт. Почему в XXI веке военные прибегают к эстетическим понятиям из области дизайна для того, чтобы справиться со сложными вызовами глобальной войны? Привлекательность этой сферы для военных теоретиков в некоторой степени объясняется тем, что в последнее время дизайнерская деятельность масштабно рекламируется и привлекает коммерческие инвестиции, а содержание самого термина «дизайн» настолько широко, что его можно применять в качестве инструмента в бесчисленных областях и контекстах. Однако, как будет показано ниже, понятие «дизайн» еще и подразумевает плавный переход от традиционной эстетики к практической функциональности. Сам по себе дизайн объединяет автономную сферу искусства с миром практики – и с этой точки зрения дискурс дизайна идеально подходит военным для решения их задач. В этой главе мы рассмотрим, как функционируют эстетические концепции дизайна, изъятые из исходной среды и помещенные в область военной теории и доктрины. Очевидно, что сегодняшнее использование эстетики военными воспроизводит проблемы, с которыми сталкивались и первые эстетические теории войны, рассмотренные в предшествующей главе, а также задает этим проблемам новое направление. Однако характер этих проблем также вытекает из особой природы дизайна – и взятого в качестве военного дискурса, и самого по себе. Поэтому для начала необходимо рассмотреть, как эта сфера возникла и развивалась в направлении, которое привело дизайн в распоряжение генерала Мэттиса, посчитавшего его желательным концептуальным решением для так называемых коварных проблем360 американских военных.

Краткая история военного дизайна

Военный дизайн является любопытным побочным детищем теории систем и эстетики, рожденным в Израиле и выросшим в США361. В 1995 году Шимон Навех, отставной бригадный генерал Армии обороны Израиля (ЦАХАЛ), основал аналитический центр под названием Исследовательский институт теории операций. Через эту структуру Навех продвигал новый подход к ведению войны, получивший название «Системный операционный дизайн», однако испытывал сомнения по поводу того, стоит ли обнародовать свои идеи, чтобы не навредить творческим дискуссиям. Тем не менее в начале 2005 года Навех представил курс по своей теории для группы американских и британских офицеров в преддверии их участия в одной военной игре, а они, в свою очередь, позднее в том же году опубликовали работу с собственным пониманием данной теории362. Вот какое определение системного операционного дизайна в ней прозвучало:

Системный операционный дизайн (СОД) есть применение теории систем к оперативному искусству. Это попытка рационализировать сложность при помощи системной логики с применением холистического подхода, который транслирует стратегическое направление и политику в дизайн-проекты (designs) на операционном уровне363.

Иными словами, цель системного операционного дизайна заключается в создании «холистического дизайна» – целостного проекта или каркаса для военной интервенции или войны, которая, в свою очередь, мыслится как открытая система, состоящая из постоянно эволюционирующих элементов. Будучи передовым способом решения проблем, системный операционный дизайн уделяет особое внимание рефлексии, предлагая военнослужащим переосмысливать и пересматривать ту или иную проблему, а не просто решать ее конвенциональными методами. Причем, в отличие от конкретного планирования, которое Навех описывает как линейный механический процесс, организованный в виде последовательности шагов, холистическая форма Системного операционного дизайна концентрируется на ускользающей логике военной системы, особенно в условиях городских боевых действий – ее ключевыми составляющими являются нелинейность, эмерджентные (внезапно возникающие) характеристики, изменения и неожиданность.

Интеллектуальная родословная системного операционного дизайна была по меньшей мере необычной. Как отмечает Эяль Вейцман, Навех позаимствовал некоторые идеи у французских философов-постмодернистов, таких как Ги Дебор, Жиль Делез и Феликс Гваттари, а также у архитектора-деконструктивиста Бернара Чуми364. Почерпнув ряд идей из работы Делеза «Различие и повторение», в которой представлена радикальная онтология различия, и книги «Тысяча плато» – антигосударственного манифеста Делеза и Гваттари (насколько такой манифест вообще возможен), – Израильское государство взяло на вооружение такие постструктуралистские концепты, как «детерриториализация», «террористы-кочевники», «гладкое» и «рифленое» пространство, «машина войны»365, и применило их к городской войне с палестинцами и «Хезболлой». Как утверждал Навех в интервью с Вейцманом,

некоторые из концептов в «Тысяче плато» пригодились нам… позволив объяснять современные [боевые] ситуации так, как иначе мы их объяснить [просто бы] не смогли… Мы в израильской армии теперь часто используем термин «разгладить пространство», когда говорим о пространственной операции, игнорирующей границы… Палестинские районы действительно можно считать «рифлеными» в том смысле, что они окружены заборами, стенами, рвами, блокпостами и т. д. Мы хотим противостоять «рифленому» пространству… с помощью гладкости, делающей возможным движение через пространство, которое пересекает любые границы и барьеры. Вместо того чтобы организовывать наши силы и помещать их в рамки существующих границ, мы хотим двигаться через них366.

Эти концепции французских постструктуралистов вполне буквально пробивали дыры в стенах домов гражданского населения во время атаки на город Наблус на Западном берегу реки Иордан в 2002 году, поскольку израильские военные пытались совладать с непредвиденностью и непредсказуемостью