Эстетика войны. Как война превратилась в вид искусства - Андерс Энгберг-Педерсен

от ремесленной и практической концепции искусства к эстетической концепции войны как формы искусства очевидно, однако Мразек заодно придает теории войны психологическую окраску. Опираясь на процветавшую в те времена психологию самосовершенствования, он рассматривает войну не только как творческий и эстетический феномен – она, по мнению Мразека, является еще и средством творческого саморазвития и самореализации. Для понимания того, как это возможно, требуется принципиально переосмыслить военную среду – само сражение. Спору нет, поле боя представляет собой сцену, на которой жестокое насилие встречается с масштабной неопределенностью. Однако в качестве вре́менной зоны, где оковы правил и законов теряют свою силу, а солдаты могут ощущать свободу действий, недостижимую в обычной жизни, война представляет собой «идеальную среду для творчества»350.

Война дает командиру идеальную творческую среду. Это особенно актуально в ситуации, когда произошел прорыв боевых порядков противника. Отбросив ограничительные законы и традиции своей страны, творческий лидер ощущает психологическую свободу для действий в среде, где он не видит никаких препятствий351.

Итак, подлинный творческий потенциал личности, по мнению Мразека, может развиваться лишь в ситуации, когда исчезают ограничительные и принудительные законы, которые обычно сдерживают человека. Даже несмотря на признание того, что отсутствие ограничений и исчезновение угрозы со стороны закона нередко приводят к надругательствам, изнасилованиям и отъявленному варварству, Мразек в том же духе утверждает, что война «позволяет солдату реализовать себя в философском и психологическом смысле. Она обеспечивает высвобождение бессознательного – того, что психологи называют термином „Оно“ (id)»352. Отсутствие или нарушение установленных правил и норм поведения, приводящее к варварству и гнусным преступлениям, становится необходимой предпосылкой для творческих актов военного искусства. Лишь в среде, свободной от каких-либо законов, солдат может пережить «радость художника в акте творения»353. Для профессионального солдата, который стремится стать креативным художником, истинная трагедия войны, заключает Мразек, состоит в том, что она должна закончиться354.

Объединяя войну, индивидуальную самореализацию и креативный артистизм, Мразек рассматривает боевые действия как оптимальную среду для реализации творческого потенциала человеческой души. Ведение войны больше не связывается с насилием, разрушениями или самопожертвованием ради национального дела. Война – это лучший способ дать волю внутреннему креативному художнику и полностью раскрыть свой творческий потенциал. Подобное творческое представление о войне придает новый смысл известному слогану вербовочных кампаний армии США, придуманному Эрлом Картером в 1980 году, уже после появления книги Мразека: «Будь всем, чем ты можешь быть». Эта интерпелляция обращается к потенциальному новобранцу как субъекту, чьим скрытым способностям нужна лишь подходящая среда – и они тут же проявят себя. Однако для Мразека война – это проект саморазвития, способный превратить в художника каждого: креативными художниками могут становиться не только генералы, командиры и офицеры высших эшелонов, но и вообще все солдаты – в любом звании и в любой функции. По мнению Мразека, все военнослужащие являются потенциальными художниками вне зависимости от того, становятся ли они «художниками на поле боя» или «художниками администрирования» либо добиваются успеха в «творческом применении танка»: «Той или иной креативностью обладает каждый солдат, причем в одних областях она выше, чем в других. В каком-то смысле каждый человек является художником»355. Такое переоформление войны из военного или политического феномена в феномен художественный не только спекулирует на наборе ценностей, неотъемлемых от эстетических концепций, и плеяде блестящих деятелей искусства западного канона, к которым обращается Мразек. Подобный подход заодно выступает эстетическим оправданием и войны как таковой, а также сопутствующих ей эксцессов и преступлений. Если в сфере искусства Кант определял творческую гениальность как нарушение установленных правил, то в общественной сфере его этика предопределялась категорическим императивом. Однако Мразек считает нарушение писаных законов (в особенности на территории противника) в виде изнасилований и случайных убийств досадным, но необходимым условием неограниченной свободы, которое требуется обеспечить для полной реализации творческого потенциала солдат. С точки зрения эстетического марциализма креативность выступает оправданием любых нарушений закона и морали – а по сути, эти трансгрессии становятся необходимой предпосылкой для креативности.

Таким образом, теоретическое слияние эстетики с войной сопряжено с рядом очень серьезных проблем. Превращение войны в разновидность искусства, сражения – в произведение искусства, а солдат – в художников изначально приводит как к эпистемологическим, так и к этическим ловушкам. Из двух теоретиков, заложивших основы этой линии аргументации, Клаузевиц сразу указывал на теоретические риски ложных аналогий, тогда как Рюле фон Лилиенштерн переходил к использованию эстетики для оправдания войны. В последующих версиях этой теории соотношение между войной и эстетикой осторожно балансирует между попытками объективного аналитического понимания природы войны и активным милитаризмом, который оправдывает, пропагандирует и возвышает войну при помощи эстетических аргументов. Таким образом, привлечение эстетики к осмыслению феномена войны задает ему совершенно новую рамку, которая не только предлагает новые прозрения, но и – порой непреднамеренно, а порой извращенно – дает неверные интерпретации и вводит в заблуждение, превращая скоординированное насилие в сферу искусства и творческую самореализацию.

Для 1968 года концепция военной эстетики Мразека была всего лишь визионерством. Исходным пунктом его позиции было именно отсутствие понимания эстетической природы войны в Вооруженных силах США. Книга Мразека не только содержала теорию эстетической природы войны, но и была призывом к военному руководству использовать креативность как мощный ресурс, который можно превратить в оружие. С точки зрения ее автора, «усилия, направленные на использование креативности» представляют собой «вопрос национальной значимости» и повлекут за собой полное изменение практик «в школах, в доктрине и в мышлении»356. Настоятельный призыв Мразека указывает на то, что в момент выхода его книги эстетическое измерение войны не являлось частью официальной доктрины. Теоретические размышления о войне как форме искусства действительно могут показаться просто историческими курьезами, которые либо ограничены определенной эпохой – например, когда Клаузевиц и Рюле напитались духом кантианства и романтической мысли, – либо представляют собой лишь маргинальные разработки, не оказывающие существенного влияния на доктрину или хотя бы на дискуссии или более популярные идеи в осмыслении войны. Однако меморандум генерала Мэттиса, вышедший 9 октября 2009 года, можно рассматривать как запоздалый ответ на призыв Мразека. Этот документ сигнализировал, что военные начинают воспринимать многие эстетические концепции и представления, рассмотренные в этой главе. В XXI веке эстетический марциализм вышел на поверхность в новом обличье и стал определять как военную доктрину США, так и более широкое поле военной мысли. Теперь этот призрак искусства принял новую форму – дискурса военного дизайна.

Глава 5. Дизайн войны

В опубликованном в октябре 2009 года меморандуме генерала Мэттиса «К концепции совместного подхода к операционному дизайну» содержался ряд понятий, которые оказали мощное влияние на западную военную мысль. За последнее десятилетие идея «военного дизайна» превратилась из периферийной темы, обсуждавшейся в научных журналах, на онлайн-форумах и в рамках нескольких курсов в отдельных военных институтах, в глобальный феномен, который задает облик доктрин и учебных программ вооруженных сил многих западных стран – от Австралии, Израиля и ряда европейских государств до Канады и различных родов войск Вооруженных сил США357. Обращение к этим военным документам демонстрирует, что они усеяны понятиями из области искусства и эстетики. Тот же Мэттис, делая акцент на «креативности» и «творческом воображении», использует такие слова, как «гениальность», «артистизм», «эстетическое удовольствие» и «виртуозность», а если вы побываете на каком-нибудь семинаре или конференции по военному дизайну, то услышите там о Пикассо с той же вероятностью, что и о танках и тактике.

Забраться в голову к военным – опыт сам по себе странный. Современный военный дискурс как особая область знаний изобилует афористичными аббревиатурами, эвфемизмами и абстракциями, благодаря которым война напоминает что угодно, кроме собственно войны.