Эстетика войны. Как война превратилась в вид искусства - Андерс Энгберг-Педерсен

городской войны, избегая открытых уличных пространств и продвигаясь сквозь стены жилых помещений. Именно так изобретенный Навехом системный операционный дизайн поставил философские понятия на службу пространственной стратегии. Вооружившись этими концепциями, израильское командование превратило пространство из просто места, где идет война, в разновидность медиа – в средство, которому можно задавать новые интерпретации, новую организационную структуру и новую форму при помощи микротактических разрушительных действий. В результате Армия обороны Израиля наделила эти теоретические концепции такой силой, о которой их создатели в далекой Франции могли лишь мечтать. В то же время ЦАХАЛ оставлял за собой не подлежащие теоретическому осмыслению руины, след из полностью разрушенных кварталов – сопутствующий ущерб от военного применения французской теории.

Но тактический успех системного операционного дизайна оказался недолгим. В ходе войны между Израилем и «Хезболлой» в 2006 году специфический и порой заумный язык постструктуралистской теории, преобладавший в руководстве Исследовательского института теории операций, оказался непонятен солдатам на «земле». Вейцман вспоминал, как один из главных командиров, Галь Хирш, выпустил инструкцию, в которой среди прочего требовалось провести «системно-пространственную деконструкцию инфраструктуры противника»367. Поражение не только привело к вынужденной отставке Навеха, но и бросило тень на его теорию, дав преимущество более консервативным и эмпирически мыслящим офицерам Армии обороны Израиля, которые совершенно не желали связываться с системным операционным дизайном.

И все же исход той войны в Ливане и закрытие Исследовательского института теории операций в мае 2006 года, за несколько недель до ее начала, не помешали дальнейшему развитию военно-дизайнерской мысли – совсем наоборот. После того как Навех был приглашен в США, его идеям удалось выйти за рамки ЦАХАЛ и попасть на новую плодородную почву. В 2006 году в пересмотренные версии совместных публикаций (JP/СП) 3–0 и 5–0, а также в публикации Корпуса морской пехоты были включены разделы по операционному дизайну. Кроме того, дискуссия о военном дизайне под наименованием «дизайн военной кампании» началась в Командовании по разработке доктрины и боевой подготовке (TRADOC/КРДБП) Сухопутных войск США, о чем свидетельствовала брошюра «Оценка со стороны командующего и дизайн кампании» (CACD/ОКДК), опубликованная в начале 2008 года. Вскоре дальнейшая разработка концепции военного дизайна была поручена Школе передовых военных исследований Сухопутных войск США (SAMS/ШПВИ). В рамках ее «долгосрочной инициативы в области дизайна» (формулировка из меморандума Мэттиса) была разработана целая учебная программа с курсом дизайна из 24 занятий, состоялось 25 семинаров по дизайну, были написаны продвигающие теорию монографии и статьи. Можно лишь согласиться со словами руководителя школы, что «наши выпускники перенесли теорию прямо из аудитории на поля сражений в Ираке и Афганистане»368. К марту 2010 года Сухопутные войска США официально включили дизайн в свою доктрину в виде упрощенной «Методологии армейского дизайна», а Объединенное командование Вооруженных сил США выступило за внедрение принципов дизайна во всех родах войск. По утверждению одного из представителей системы военного образования, «операционный дизайн является, вероятно, наиболее важным нововведением совместной доктрины»369. С тех пор в США теория дизайна пережила бурный рост, превратившись в сегодняшний глобальный феномен. За последнее десятилетие дискурс дизайна в его различных локальных формах был принят многими западными военными структурами, включая НАТО370. И даже если его притязания зачастую явно преувеличены – теоретики, например, говорят о «дизайн-революции», сравнивая ее со «становлением научного мышления» в доиндустриальных военных обществах, – военный дизайн тем не менее оказывает значительное и возрастающее влияние на вооруженные силы западных стран371.

Дизайн в этом дискурсе появляется в качестве ответа на противоречивую трансформацию характера войны в XXI веке. В ретроспективе можно утверждать, что в ходе холодной войны присутствовала относительно стабильная модель конфликта, которая поддавалась прогнозированию. Теория войны – в обрамлении кибернетики или системного анализа – направлялась научным идеалом, который предполагал, что войну как линейный и четко структурированный феномен можно полностью контролировать при помощи моделирования и детального поэтапного планирования. Данная концепция войны была поколеблена многочисленными гражданскими войнами, которые последовали после окончания холодной войны, однако в начале XXI века так называемая революция в военном деле372 возродила мечтания о тотальном контроле – на сей раз за счет информационно-технологического превосходства373. Однако в ходе затяжных, неконтролируемых и, казалось, бесконечных войн в Ираке и Афганистане эти идеалы были подорваны. Такие концепции, как операции, базирующиеся на достижении эффектов (ЕВО/ОБДЭ), всесторонняя оценка оперативной обстановки (ONA/ВООО) или системный анализ сложных систем (SoSA/САСС), предполагавшие высокую степень предсказуемости и наличие основательной базы знаний, оказались неподходящими для решения сложных задач глобализованной войны в XXI веке. Решение удалить эти концепции из американской доктрины, которое в 2008 году принял Мэттис, было связано с тем, что они более не соответствовали изменившемуся характеру войны. Сплетение новых технологий, массмедиа, конкурирующих идеологий и негосударственных акторов привело к появлению новой эпистемологии: война представала как феномен чрезвычайной неопределенности, пронизанный случайностью и, так сказать, простреливаемый навылет непредсказуемыми событиями. Отступая от линейного порядка предсказуемых причин и следствий, который господствовал в военной мысли США второй половины ХX века, военные институты нынешнего столетия рассматривают войну с точки зрения нелинейности, сложности, контингентности и хаоса. Согласно формулировке Антуана Буске, война приобрела хаоплексический характер374.

Как военным справиться с этой сложностью? Как отмечает генерал Дэвид Барноу, после того как традиционные представления о войне подверглись эрозии, возник концептуальный вакуум: «Во времена холодной войны присутствовала относительная уверенность в доктрине, обучении, тактике и характере соперника, была известна местность потенциальных боевых действий. Однако сегодня наши вооруженные силы в некотором смысле действуют без концепции войны и находятся в отчаянном поиске новой „единой теории поля“ конфликта»375. Именно здесь на сцене появляется дизайн. Столкнувшись со сложностью и повсеместной неопределенностью, из‑за которых традиционные концепции стали бесполезными, военные теоретики увидели в дизайне инструмент управления хаосом военных действий XXI века. Однако это уже не причудливое сооружение Навеха, составленное из теории систем и французской философии, – в последних версиях теории военного дизайна эта концепция развивается в новом направлении. Хотя фигура номада (кочевника) из работ Делеза и Гваттари по-прежнему находит отклик в профильных кругах376, в современном дискурсе военного дизайна эзотерический язык французской философии, за который подвергался критике Навех, отошел на второй план. На смену ему пришел новый, более доступный терминологический аппарат из области искусства и эстетики: интуиция, воображение и креативность – таковы новые навыки, необходимые для работы с контингентностью и сложностью. Обращение Мэттиса к «творческому воображению» – это лишь верхушка айсберга. Несмотря на сухой, фактологический стиль официального военного дискурса, в одном из первых официальных документов, где был использован язык дизайна, уже упоминавшейся брошюре КРБДП 525–5–500 «Оценка со стороны командующего и дизайн кампании» (CACD/ОКДК), в качестве ключевых понятий названы креативность, интуиция и гениальность, а образцами для «операционных художников», осуществляющих военный дизайн, выступают архитекторы и промышленные дизайнеры377. В противовес простому – механическому и линейному – типу решения проблем, который в указанном документе ассоциируется с инженерией и «военной наукой», дизайн именуется элементом «военного искусства», понятием, объединяющим творческие, основанные на воображении и нарушении правил навыки, которых требуют современные военные действия. Как демонстрирует приведенная ниже иллюстрация, противопоставление искусства и науки, дизайна и инженерии напрямую связано с новой эпистемой сложности.

Таким образом, в документе ОКДК возрождается старинная дискуссия о том, чем является война: искусством или наукой? В нем утверждается, что после десятилетий военного моделирования и планирования, следовавших научному идеалу полноты знания и абсолютного контроля, в военный дискурс необходимо заново внедрить идею войны как практического искусства. Кроме того, война связывается с художественно-эстетической традицией. Уже в этом одном из первых официальных документов, посвященных военному дизайну, данным понятием обозначается