Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

Антуан де Бурбон пребывал в своих землях в Беарне у южной границы королевства. Когда через несколько недель он появился при дворе, де Гизы успокоили его болезненное самолюбие, осыпав знаками глубокого уважения, включая почетное место на коронации Франциска в сентябре. Антуан решил, что правление Гизов вполне его устроит.

Если Гизы совершили переворот, то он был мягким. Несомненно, вся власть находилась в их руках. Однако при дворе они производили умные и дельные перемены, которые было сложно оспорить; во многих отношениях они поддерживали плавный переход короны от отца к сыну. Кардинал показал себя прирожденным политиком, хорошо умеющим успокаивать человеческое самолюбие. В сентябре, незадолго до коронации, кардинал пришел к выводу, что королевство обрело равновесие. Каждый знал свое место. «Дела не могли бы идти более спокойно и мирно, чем они идут сейчас, – писал он, – все демонстрируют почтительность, покорность и преданность новому королю»[261].

Неминуемой оставалась только еще одна отставка.

Марию Стюарт, новую королеву-консорта, отправили вернуть драгоценности, которые Генрих подарил Диане де Пуатье. В этом требовании не было ничего необычного: когда умирал король, от всех, кто получал королевские драгоценности, требовалось возвратить их короне, чтобы новый король мог распорядиться ими на свое усмотрение. Тем не менее, появление Марии в апартаментах Дианы сигнализировало о завершении правления фаворитки. Екатерина написала Диане, что «больше не хочет ее видеть» и что с этого момента Диане следует удовлетвориться «подарками, сделанными ей прежним королем». Гизы позволили Диане спокойно удалиться от двора в знак признательности за альянсы, которые они совместно построили. Екатерине, при всем ее гневе, также удавалось контролировать свои поступки, если не чувства. Прежде чем покинуть столицу, фаворитка уступила Екатерине прекрасный замок Шенонсо, но взамен Екатерина пожаловала Диане замок Шомон.

Диана оставалась в Париже до 13 августа, дня окончания обычного 40-дневного бдения над телом короля. В тот день траурная процессия прошла по столице, доставив тело Генриха в собор Сен-Дени – место упокоения французских королей. По улицам пронесли изображение короля, лицо возлюбленного Дианы безукоризненно вылепил тот самый художник королей Франсуа Клуэ. Ни черный, ни белый не украшали изображение; вместо того траурную колесницу драпировали ленты пурпурного цвета, цвета королевского достоинства. Тем не менее, на колеснице ясно виднелась буква «H» по-прежнему вместе с «D». После похорон Диана уехала в замок Ане. Она умерла там же в 1566 году[262].

«Дом Гизов правит и делает все, что касается французского короля», – писал Трокмортон королеве Елизавете через три дня после смерти короля Генриха[263]. Герцог де Гиз расположился в апартаментах Монморанси в Лувре и принял на себя командование армиями. Кардинал Лотарингский завладел покоями Дианы де Пуатье рядом с комнатами короля. Он занялся делами, связанными с дипломатией, финансами и религией. Екатерина тоже переехала в Лувр.

Зачем она это сделала? Обычай требовал, чтобы она отрезала себя от мира на 40 дней траура после смерти супруга. Однако Екатерина откладывала уединение. Некоторые историки полагают, что она стремилась разделить с Гизами власть. Однако столь же вероятно, что де Гизы рассматривали Екатерину как стабилизирующую силу; ее присутствие в Лувре говорило королевству о преемственности власти от короля Генриха к королю Франциску, его сыну.

Еще не оправившись от смерти Генриха, Екатерина, возможно, пряталась под покровом утешительной силы Гизов. Хотя ей не оставалось ничего, как только доверять им, у нее не было причин поступать иначе. За исключением одного момента еще в 1542 году – когда старый герцог Клод де Гиз предлагал заменить Екатерину его собственной дочерью – де Гизы проявляли к ней почти безукоризненное почтение[264]. У Екатерины установились близкие отношения с женщинами семьи Гизов. Что еще важнее, де Гизы стали ей родственниками через браки: ее сын Франциск женился на Марии, королеве Шотландии, ее дочь Клод вышла замуж за герцога Лотарингского, двоюродного брата Гизов. Она видела подтверждения полной преданности де Гизов родне. К тому же Екатерина беспокоилась за своих детей, четверо из которых еще находились на попечении нянек и воспитателей. Карлу, герцогу Орлеанскому, едва исполнилось девять лет; Александру-Эдуарду – будущему Генриху III – не было восьми; Марго, третьей и младшей дочери Екатерины было шесть, а самому младшему, Эркюлю, только четыре.

Кто защитит детей теперь, когда их отец умер? Кто обеспечит их наследство и права на трон, если что-то случится с королем Франциском? Кто удержит Бурбонов и даже Монморанси от использования младших детей, чтобы добиться собственной власти? По своему опыту Екатерина хорошо знала, что королевские дети уязвимы для использования в чужих интересах, даже похищения. Разве Генрих II не жил в этом страхе? Разве с Марией Стюарт было по-другому? Укрывшись с детьми в Лувре, Екатерина сможет защитить их и сможет следить за намерениями де Гизов.

Кроме того, ее сын, новый король Франциск, настаивал на том, чтобы она осталась рядом с ним. «Поскольку он совсем юн… и поэтому нуждается в поддержке и совете, – написал венецианский посол 12 июля, – он желает, чтобы королева его мать не только принимала участие в делах, но и руководила всем, чтобы все вопросы отсылали и адресовали ей»[265]. Теперь больше, чем когда-либо, отметил посол, Франциск почитал свою мать. Екатерина заняла комнаты прямо под апартаментами Франциска. Покои соединялись приватной лестницей, так что Екатерина могла общаться с сыном «в любое время и без чужих глаз». Пока она не почувствует, что трон сына в безопасности, Екатерина не покинет Лувр. Только в конце июля она, наконец, ненадолго уедет, чтобы соблюсти 40-дневный траур в Сен-Жермен-ан-Ле, взяв с собой дочь Елизавету.

Франциск последует за ней[266].

Вскоре после смерти короля Генриха дипломаты и придворные начали именовать Екатерину по-новому. Обычно вдову короля называли Вдовствующей королевой. Екатерина предпочла другой титул: Reine-mère – Королева-мать[267].

Как только она поселилась в Лувре, герцог Альба нанес ей визит, чтобы выразить свои соболезнования. После визита Альба написал Филиппу II, что он увидел. Комната Екатерины была превращена в зал скорби. Не только на стенах висели драпировки из черной ткани, но и пол устилал толстый черный ковер. На наглухо закрытых окнах были задернуты тяжелые черные шторы, не позволяя проникнуть ни свежему ветру, ни солнечному свету. Даже застоявшийся августовский воздух в комнате казался гнетущим и мрачным. Единственный свет исходил от двух тонких горящих свечей.

Черные покровы струились повсюду. «Постель королевы-матери выглядела таким же образом, – продолжал Альба. – На Ее Величестве были самые строгие одежды». Екатерина надела тяжелое черное платье, черный шлейф платья обвивал ее ноги, никаких украшений и орнаментов, кроме «воротника, отороченного мехом горностая» – неожиданный штрих, полоска белого на шее Екатерины. Затем Альба заметил еще