Михаил Ларионов. Лучистая живопись и лучистая материя - Екатерина Бобринская

Оккультное ясновидение следует рассматривать не как искусство, но как науку. Способность сознания к воображению представлялась вполне буквально как психическая параллель фотографической пластине: настоящие события оставляют объективные импринты в астральном свете, и эту информацию можно оттуда извлечь, поскольку человеческий ум способен принимать и воспринимать подобные образы в зеркале воображения474.

Симбиоз рационального и мистического, научного и оккультного, достигнутый в «теософском воображении», бесспорно, попадал в резонанс с захватившими многих художников поисками новых форм искусства и новых методов творчества. Именно теософская интерпретация ясновидения как зрения/воображения должна рассматриваться в качестве одного из важных контекстов для формирования концепций Михаила Ларионова.

Вероятно, теософские и оккультистские тексты стали для русской публики основным источником информации о многочисленных версиях психометрического или астрального зрения475. Надо отметить, что в начале XX века идеи такого рода буквально витали в воздухе и воспроизводились в сочинениях самого разного типа, начиная от популярных оккультистских брошюр и заканчивая богословскими текстами. Сергей Тухолка, известный дипломат, знаток восточных языков и автор нескольких сочинений по оккультизму, в одной из статей писал:

…земля окружена астралем, который представляет гиперфизическую и более тонкую, чем эфир, материю. И в котором отпечатывается не только всякое материальное явление или действие, но даже всякая мысль человека. Эти астральные клише сохраняются в вечности, и человек, обладающий астральным зрением, может при известной тренировке и условиях, по своей воле вызывать их перед собою476.

Профессор богословия Сергей Глаголев, избегая оккультистской терминологии, в статье «Бессмертие прошедшего», опубликованной в его книге «Пособие к изучению основного богословия» (1912)477, в том же духе рассуждал о сохранении в лучах света различных предметов и событий. Своим размышлениям Глаголев также придал космический масштаб, описывая возможность обмена образами с другими планетами с помощью лучей света478. Лучистая природа всех предметов, пространство, пронизанное пересекающимися лучами и наполненное невидимыми образами, – все эти идеи, которыми Глаголев оперирует как общеизвестными истинами, почти дословно воспроизводятся в теоретических текстах Ларионова. Сохранение и возможность извлечения из световых потоков невидимых образов давно исчезнувших предметов или событий также составляет важный пункт в размышлениях Глаголева:

Образ каждого явления сохраняется во вселенной. От каждой точки предмета в каждый данный момент во все стороны исходит бесчисленное количество лучей, дающее изображение этой точки. <…> Так как лучи отражаются от предмета непрерывно, то, значит, ими даются изображения всех перемен, которые происходят с предметом. От всякого предмета при всяких условиях, хотя бы в совершенной темноте – непрерывно идут лучи, дающие его изображение, и ни один из этих лучей никогда не может быть уничтожен. <…> Наше зрение не воспринимает большой части световых лучей, но ведь может быть и более совершенное зрение, чем человеческое, и затем невидимый для человеческого глаза свет при помощи некоторых орудий может становиться видимым479.

Отмечу еще один важный для Ларионова аспект этих фантазий о невидимых «библиотеках дагерротипов» или астральном свете: исчезновение различия прошлого, настоящего и будущего. Ч. Ледбитер утверждал:

Прошлое, настоящее и будущее существуют здесь одновременно. <…> Время есть лишь относительная точка зрения на вещи. <…> События, как прошлые, так и будущие, могут в некотором смысле существовать всегда – это и есть четырехмерное восприятие времени480.

В том же духе рассуждал Глаголев:

Мы не знаем, что такое пространство; не знаем, что такое лучи, пронизывающие пространство по всем направлениям, несущиеся в безмерном количестве от всех точек всех вещей. Наши физические теории и формулы, может быть, тоже только метафоры истины. Но не метафорой, а истиной, думается, должно признать положение, что существует не только то, что есть, но и все то, что было481.

Одна из основных идей, развивавшихся в кругу Михаила Ларионова в 1912–1914 годы, – условность разделения прошлого, настоящего и будущего. «Художественные произведения под углом времени не рассматриваются», – утверждал Ларионов482. Всёчество, как писал в те годы И. Зданевич, – новое направление «окончательно упразднившее время и пространство и освободившее искусство от временно-пространственной зависимости»483.

Психометрическое ясновидение

В начале ХХ столетия психометрическое ясновидение (или астральное зрение) превратилось в массовый аттракцион. Оно стало устойчивым компонентом в деятельности многочисленных спиритических или оккультистских кружков. Специальные сеансы психометрического ясновидения регулярно проходили и в Москве, и в Петербурге, и в провинции. Рекламное объявление в книжечке устава кружка московских спиритуалистов-догматиков (1911) предлагало всем желающим «высылать на опыты психометрического ясновидения какие-либо из принадлежащих им и непосредственно носимых на теле предметов (кольцо, крест, кусок материи и т. д.)», обещая, что они «могут получить анализы прошедшего и настоящего, но не будущего»484. В популярном журнале «Изида» в 1910 году описывался один из сеансов психометрии, во время которого известный психометр Мария Вячеславовна Симанович давала точные портреты и характеристики неизвестных ей людей «прикосновениями к автографам этих лиц»485. О значении для художников и литераторов в 1910‑е годы почерка и рукописного текста как инструмента передачи ощущений, настроений и даже физических характеристик писавшего речь еще пойдет ниже. Чтобы суммировать множество разнородных концепций и практик, связанных с психометрическим ясновидением и в упрощенных и одновременно радикальных версиях распространенных в массовой прессе, можно воспользоваться лаконичными формулами анонимного автора начала ХХ столетия: «Мысль может запечатлеться неодухотворенными предметами. Чтение этих записей и есть психометрия»; «мы можем изучать психические законы через посредство материи»486. Кроме того, психометрия в этом сочинении предстает как новейшее слово в изучении психологии и яркое свидетельство прогресса: «Психометрия – воплощение высших принципов психологии»487; «психометрия есть истинное выражение духа психического прогресса»488.

Психометрические и теософско-оккультные идеи и практики, ставшие привычными в массовом сознании начала XX века, позволяли с легкостью рассуждать о возможности увидеть «несуществующие формы», отказаться от физического органа зрения – глаз и обратиться к созданию ментальных образов, передающихся в световых потоках, подобно сообщениям телеграфа, и проявляющихся в сознании, подобно изображениям на фотопластине. Воображение как активная психическая сила оказывалось сродни фотоэмульсии, проявляющей в сознании «несуществующие формы». Представления о способности различных предметов улавливать и сохранять, а также излучать вовне накопленную информацию; превращение самих лучей света в протагониста, действующего и в новых технологиях, и в научных исследованиях, и в метафизических спекуляциях, постепенно обретали форму рассеянного в обществе коллективного знания.

В глазах многих художников, искавших новые формы диалога живописи и современности, научно-оккультный контекст обладал еще одним важным свойством. Он позволял переместить живопись в пространство взаимодействия с новыми медиа (фотография, кино, телеграф и проч.), с новыми технологиями производства образов, трансформируя тем самым представления о традиционной природе живописи и картины. Техника, участвующая в производстве новых образов, статус передовых научных исследований, сопровождавший опыты визуализации невидимого, становятся для художников маркерами современности, знаками вовлеченности в движение «психического прогресса», приобщения к самым авангардным сферам мышления и знания. В этих практиках и паранаучных фантазиях для многих художников начала XX века формировался проект нового зрения, где прямо или метафорически участвует и техника (фото- и кинокамеры), и физико-химические процессы (фотоэмульсия, различные излучения), и психические силы, которые человек способен планомерно развивать усилием воли, и мистические составляющие (ясновидение), позволяющие преобразить и культуру, и науку, и самого человека.

«Визионерский мимесис»

В первые десятилетия XX века научно-оккультные «формы» коллективного знания оказали заметное влияние на разнообразные концепции нового зрения и стали решающим фактором в формировании многих радикальных течений и экспериментов в искусстве. «Художник должен быть ясновидящим, он должен видеть то, чего не видят другие»489, – такое безапелляционное утверждение П. Успенского из книги Tertium Organum (1911), популярной