Русские заветные сказки - Александр Николаевич Афанасьев

стороны бытия, которые принято замалчивать в высоком жанре. И потом, разве замалчивание не означает ложь? Простому народу некогда рефлексировать – если смешно, он смеётся; если обуревает гнев, он не станет его прятать, а изобличит виновника и посмеётся над ним.

Противопоставление обычного мужика и его жены – с мнящим себя выше других попом – чувствуется уже в названии сказки. В конце мы видим торжество простой деревенской четы над этим «оборотнем в рясе». Жадному, хитрому, похотливому батюшке его же методами показали его собственную суть. Призванный следовать заповедям, он последовательно их нарушает, пытаясь и других увести с пути истинного. Поэтому он и представлен в заключении сказки недвусмысленно – чёртом.

Да и представлен он при этом весело, легко, с задором. Деревенский мужик скор на расправу, но так же быстро готов на примирение, прощение и дружбу. Сказка, завершающаяся наградой для одного и наказанием для другого, по-настоящему свой смысл раскрывает не только – и не столько – в этой раздаче каждому по заслугам. Сказка, как модель бытия, свод законов и правил, своеобразные архаические «скрижали с заповедями», несёт в себе куда более глубинный смысл. Она даёт нам сторонний опыт, глядя на который мы учимся без прямого ущерба, как если бы по-настоящему попадали в такие переделки сами. Опыт, полученный попом в этой сказке, – такое же благо и награда для него, как и вырученные деньги, и удовлетворение победой у мужика с женой. Получивший моральное, физическое, социальное унижение, поп всё-таки остается жив, к тому же, теперь он обогащён полученным опытом. У него наконец появилась та модель бытия, те скрижали, которые не дадут ему по-настоящему пропасть. В этом и кроется бесценный дар всякой сказки.

14. Хитрая баба

Начало у этой сказки самое что ни на есть рутинное: перед нами пара супругов-мещан, где жена – красавица, и они между собой прекрасно ладят, да только не мешало бы им поправить свои финансовые дела. Жена – которая привычно, подобно шее, вертит головой, т. е. мужем – предлагает ему «поправиться, чтоб было чем свои головы прокормить». И до чего же этот мотив знаком – по шекспировской пьесе «Макбет», по библейской истории с Адамом и Евой, – где именно жёны подначивают своих мужей на то, впрочем, к чему последние сами готовы склониться. Вот и в «Хитрой бабе» героиня вполне оправдывает название сказки.

Она пользуется своими чарами и тем, как падок на них мужской пол. В особенности, представители духовенства. Это одна из наиболее распространённых тематик заветных сказок, потому что – увы! – «больное место» для скованного правилами, но отнюдь им не следовавшего общества XVII–XIX вв. Самые распространённые грехи, в которых народ уличал священников, прямо противоположны добродетелям, которых ожидает паства от своих наставников: сладострастие, блуд, жадность, хитрость, обман, пьянство.

Сюжет нецеломудренного поведения духовенства становился предметом полузапретных сатир, например, в «Романе о Лисе», где упоминаются сладострастные священники, живущие с женщинами без брака. Также известно «Сказание о попе Савве», в котором разоблачались корыстолюбие и жадность попов. «Калязинская челобитная», которая высмеивала распутную и пьяную жизнь ленивых монахов, не только не желавших работать, но и посещать церковь, молиться. В «Повести о Карпе Сутулове» живописно представлены незадачливые любовные похождения купца, попа и архиерея того времени.

Итак, вся завязка сказки, казалось бы, в хитроумии жены мещанина. Но в результате зерно её мошенничества падает в уже благодатную почву. В самой сути сказки предполагается, что именно духовенство клюнет на приманку предприимчивой жены.

В этом смысле сказка перекликается со сказкой «Поп ржёт, как жеребец», с той лишь разницей, что в последней жена мужика отталкивается от «предложения» попа, тогда как в «Хитрой бабе» зачин сказки в спросе со стороны духовенства. И если в сказке про попа-жеребца он один расплачивался за грехи своей братии, то в «Хитрой бабе» досталось всему церковному причту.

Всё, что происходит после, – весёлая, острая сатирически-буффонадная череда злоключений, последовательно преследующих попа, дьякона и дьячка. Мещанин, выступающий в сказке «на стороне добра», и в самом деле поправляет их с женой дела и наказывает всю церковную братию. Народ отмщён, незадачливые герои повержены. Отдельного внимания заслуживает торжественная концовка: «Дал ему барин пятьсот рублёв: как открыл он короб – как повыскочил оттуда весь причт церковный да во всю прыть бежать – настоящие черти, измазанные да чёрные». Вот в этом и заключается апогей сказки – показать в шутке, непристойности истинное, а не прикрывающееся маской святости и чистоты. В скабрёзностях жены и мужа куда больше невинности, чем в образе и поступках «пастырей». Таким здесь предстаёт все духовенство – и поп, и дьякон, и дьячок. Измазанные да чёрные – настоящие чёрты. Вот кто подлинный греховник и носитель человеческих пороков на земле.

В комментариях к своему сборнику Афанасьев приводит другой вариант развития этой сказки. В этой трактовке сказки муж – кузнец. И орудия возмездия у него – соответствующие. Со священнослужителями муж расправляется со всей жестокостью, свойственной архаичным временам и обрядам. Во-первых, это отсылка к жестоким испытаниям инициаций. Во-вторых, это прямая ассоциация с чистилищем и адом грешников, где они подвергаются пыткам огнём, клещами и т. д. Роль кузнеца в древности у славян была сродни сакральной. Кузнец создаёт оружие, снабжает им праведных воинов, как бы вместе с ними вершит праведный суд. Он имеет дело с огнём, управляет им – а ведь это самая опасная из всех стихий и самая страшная, смертельная в своей безудержности. Именно поэтому самый страшный образ наказания, метафора мук и пыток всегда связана с геенной огненной. Фигура кузнеца – редкий пример, когда представитель какого-то ремесла имеет своего божественного покровителя в культуре. Гефест – греческий бог огня и кузнечного ремесла, покровитель кузнецов и ремесленников. Кстати, это он создал Пандору, сеющую наказания по всей земле. Вулкан – римский коллега Гефеста. В кельтской мифологии Гоибниу – бог-кузнец, он изготовлял магические мечи или копья для воинов. Велунд (Вёлунд) – легендарный персонаж, бог-кузнец в германской и затем скандинавской мифологии, создавший меч короля Артура – Экскалибур и мечи Зигфрида, Беовульфа.

Неудивительно, что простые люди нередко считали кузнеца «вещим человеком» или чародеем за то, что он превращал кусок камня в ценную вещь. Подлинного мастера всегда отличало сочетание физической мощи и умения выполнять очень тонкую работу. Муж, отсекающий клещами одному за другим сластолюбцам «муде», определённо являет собой метафору адских мук за попирание духовных истин, вероломство и похоть. Под «муде» полагались «яички», «мошонка» или «мужской половой член вместе с мошонкой». Слово «муде» здесь выступает как архаичная форма двойственного числа существительного «мудо» (варианты в именительном падеже – муда, мудя). Происхождение корня «мудо» точно не установлено, но его возводили к греческому языку, в котором это слово обозначает «срамные части». Первоначально слово, как и вся ныне существующая бранная лексика, не носило оскорбительного значения. Однако с приходом христианства на Русь все слова, связанные с половой принадлежностью человека и с его половой жизнью, стали табуироваться.

В этом варианте «Хитрой бабы», помимо духовенства, среди героев был ещё и цыган. Возможно, он появляется просто потому, что в среде цыган XVII–XIX вв. распространено было кузнечное дело и, в этом сюжете он получал возмездие своим же орудием. Как и в случаях с другими сказками, где дело кончается не только победой добра над злом, но и наказанием источника этого зла. Вкупе с унижением и социальным падением, мы имеем дело с отдалёнными признаками инициации. То есть можно сказать, сказка кончается не только этим торжеством поверженности антагониста, а ещё и тем, что сам он получает урок. Пройдя это испытание, принеся жертву, он проходит этап очищения и, следовательно, получает доступ к благам.

15. Купеческая жена и приказчик

Эта сказка выделяется среди прочих тем, что у неё есть практически полный аналог в совершенно другой культуре. Если Афанасьев собирал эту и представленные в сборнике сказки в середине XIX века, то аналог «Купеческой жены и приказчика» известен по 67 новелле из цикла «Декамерон»