Двор призрачных сердец - Элис Нокс

— Хватит тебе, — выругался он на эльфийском — быстро, яростно, слова сливались в одну сплошную тираду проклятий. — Проклятые крючки, проклятая шнуровка, проклятые...

Я закатила глаза.

Это было смешно — видеть трёхсотлетнего фейри, проигрывающего битву с женской одеждой.

— Убери руки, — буркнула я, подходя ближе.

Лис замер, посмотрел на меня снизу вверх — серебряные глаза полны смеси благодарности и раздражения.

— Если ты думаешь, что справишься лучше...

— Заткнись и сиди тихо. Я думала, у тебя опыт в раздевании девиц.

— Поверь, опыта хватает, а терпения нет. В таких вопросах помогает кинжал.

Я опустилась на колени перед креслом, и мир сузился до этого момента.

Мои руки — его руки, большие, с длинными пальцами — потянулись к шнуровке на груди. На моей груди. Технически.

Пальцы коснулись металлического крючка.

И я замерла.

Это было... неправильно.

На стольких уровнях неправильно, что разум отказывался обрабатывать.

Я касалась своего тела. Но оно было не моим. В нём жил кто-то другой. Кто-то, смотревший на меня сейчас сверху вниз, ждавший, наблюдавший.

Жар залил лицо — его лицо, но смущение было моим.

— Ты будешь стоять так весь вечер? — интонация Лиса прорезала ступор — тихая, насмешливая. — Или всё-таки расстегнёшь эту проклятую штуку?

Я сглотнула, заставила пальцы двигаться.

Первый крючок поддался легко — щелчок, и металл разомкнулся. Второй. Третий.

С каждым движением шнуровка ослабевала, ткань расходилась, открывая бледную кожу под ней.

Мою кожу.

Дыхание сбилось — не моё, его. Я слышала, как он вдыхает чуть глубже, чуть чаще. Чувствовала напряжение, исходившее от крошечного тела в кресле.

Четвёртый крючок. Пятый.

Пальцы дрожали теперь — едва заметно, но достаточно, чтобы я это чувствовала.

Шестой и последний.

Шнуровка распалась, корсет разошёлся, и я осторожно, стараясь не причинить боли, начала стягивать его с плеч.

Ткань скользнула вниз, обнажая руки, плечи, грудь...

И я замерла.

Лис выругался сквозь зубы — тихо, удивлённо, на эльфийском, слова сливались в одну сплошную тираду, которую я не понимала, но интонация была красноречивее любого перевода.

Потому что там, где должен был быть простой чёрный топ, который обычно носила под костюмом охотницы, был кружевной лифчик.

Чёрный, почти прозрачный, с тонкими узорами, обвивавшими грудь как виноградная лоза. Изящный, женственный, совершенно не практичный и не скрывающий ничего.

Тот самый, подаренный Изабеллой на день рождения год назад со словами: «Даже охотники имеют право чувствовать себя женщинами».

Я надевала его раз. Один проклятый раз. В тот день, когда решила пойти на бал.

Почему? Зачем? Какого чёрта я надела его под костюм?

Не помню, совершенно не помню причины.

Не важно.

Важно то, что сейчас мы все трое — я, Лис и мастер Крокс — смотрели на мою грудь, обтянутую кружевом.

Тишина упала свинцовым грузом.

Крокс застыл, глаза расширились, рот приоткрылся. Потом он быстро, виновато отвёл взгляд, уставившись в потолок, будто там внезапно появилось что-то невероятно интересное.

Лис не отводил взгляда.

В серебре глаз горело что-то, заставившее моё сердце биться быстрее. Не его сердце — моё, в его теле.

Восхищение, любопытство, что-то ещё, тёмное и запретное, чего я не хотела называть.

Кейт, стоявшая у окна, обернулась на тишину.

Взгляд упал на сцену перед ней — на меня, застывшую на коленях с корсетом в руках, на Лиса, пожиравшего глазами собственную грудь в чужом теле, на старого лекаря, изучавшего потолок с видом человека, молящего богов о спасении.

Она закатила глаза так выразительно, что я почти услышала звук.

— Боже всемогущий, — пробормотала она, хватая со спинки кресла плед. — Вы серьёзно сейчас?

Она швырнула пледом прямо в Лиса. Ткань накрыла грудь, скрыв кружево от взглядов.

— Немедленно прикройся.

Интонация была жёсткой, не допускающей возражений.

Лис вздрогнул, словно очнувшись от транса. Схватил полотенце, прижал к груди.

И ленивая улыбка растянула женские губы:

— Ладно, позже изучу подробнее. У меня теперь столько времени впереди.

***

Крокс закончил обрабатывать рану — медленно, методично, нанося зелёную мазь, пахнувшую мятой и чем-то горьким. Лис шипел сквозь зубы каждый раз, когда ткань касалась воспалённой плоти, а пальцы с силой впивались в подлокотники кресла.

— Почти готово, дитя, — бормотал лекарь успокаивающе. — Потерпите ещё немного.

Он вытер руки о чистую ткань, потом положил обе ладони на рану — прямо поверх мази, пальцы растопырены, покрывая всю область повреждения.

Закрыл глаза.

Губы зашевелились — сначала беззвучно, потом тихим шёпотом на языке, которого я не понимала. Древний, текучий, похожий на журчание ручья и шелест листвы одновременно.

Под его ладонями вспыхнул свет — тускло-зелёный, мягкий, как свечение мха в лесной чаще. Он пульсировал в такт словам, разливался по коже, просачивался в рану.

Лис замер, перестал дышать. Серебряные глаза широко распахнулись.

Я смотрела, как кожа под руками лекаря начала меняться. Воспалённые края раны бледнели, краснота отступала. Рваные края плоти сползались ближе, медленно, почти незаметно, но неумолимо. Кровь перестала сочиться, подсохла, превратилась в тонкую корочку. И там, где секунду назад была длинная, кровоточащая рана, теперь осталась только розовая линия — свежий шрам, уже начинавший бледнеть.

— Вот так лучше, — пробормотал лекарь с удовлетворением, вытирая пот со лба. — Заживёт окончательно за сутки. Шрама почти не останется.

Потом Крокс подошёл ко мне, достал чистую ткань, смочил в той же зелёной жидкости. Протянул руку к моему лицу, к порезу на щеке.

— Позвольте, милорд.

Я замерла, заставила себя не отшатнуться, когда его пальцы коснулись кожи — лёгкие, профессиональные, но прикосновение фейри к моему лицу всё равно заставило каждую клетку тела кричать «опасность».

Он обработал рану быстро, наложил ладонь, прошептал те же слова на древнем языке.

Зелёный свет вспыхнул под его рукой, тёплый, пульсирующий. Кожа под его ладонью зачесалась, заныла тупо, потом жар разлился по щеке. Почти приятный, как прикосновение солнечного луча после долгой зимы.

Тридцать секунд.

Он убрал руку.

Порез исчез совсем, даже шрама не осталось.

Крокс отступил, вытер руки о ткань. Лицо было усталым, линии вокруг глаз углубились, но выражение оставалось удовлетворённым.

— Вот и всё, — сказал он просто, голос чуть хриплее, чем в начале. — Вы оба в порядке. Отдыхайте, ешьте, спите. Завтра будете как новенькие.

Он собрал инструменты. Закрыл крышку, поднял сундук с лёгким кряхтением.

— Если что-то понадобится — я в восточном крыле. Всегда к вашим услугам.

Поклонился —