История сексуальности 2. Использование удовольствий - Мишель Фуко

божественные, в то время как другие могут быть, а могут не быть; прекрасное и божественное – всегда самое лучшее, а то, что не вечно, может быть причастным как лучшему, так и худшему; бытие лучше, чем небытие, жить лучше, чем не жить, одушевленное лучше неодушевленного. И напомнив о том, что существа, находящиеся во власти становления, не могут быть причастны вечному в большей степени, чем это для них возможно, Аристотель делает вывод, что имеет место возникновение животных и что животные, будучи исключены из вечности как индивиды, могут быть вечными как род; животное есть возникающее и «по числу вечным оно быть не может, – ибо сущность всех существующих предметов заключается в каждом из них, и если бы она была вечной, они были бы тоже вечны. Но в отношении вида вечность возможна»[258].

Таким образом, половая активность вписывается в широкий горизонт смерти и жизни, времени, становления и вечности. Она оказывается необходимой, поскольку рано или поздно индивид неизбежно умирает, но благодаря ей он может определенным образом избегнуть смерти. Конечно, эти философские спекуляции не присутствуют прямо в рефлексии по поводу использования удовольствий и соответствующего режима. Но можно отметить, с какой торжественностью Платон ссылается на них в «увещательном» законодательстве, которое он предлагает в отношении брака, – законодательстве, которое должно быть первейшим из всех, поскольку оно лежит в «основе рождения детей в государствах»: «Всем надлежит жениться начиная с тридцати лет до тридцати пяти и сознавая при этом, что человеческий род по природе своей причастен бессмертию, всяческое стремление к которому врождено каждому человеку. Именно это заставляет стремиться к славе и к тому, чтобы могила твоя не была безымянной. Ведь род человеческий тесно слит с совокупным временем, он следует за ним и будет следовать на всём его протяжении. Таким-то образом род человеческий бессмертен, ибо оставляя по себе детей и внуков, род человеческий благодаря таким порождениям остается вечно тождественным и причастным бессмертию»[259]. Разумеется, собеседники в «Законах» знают, что законодатели обычно не вдаются в длинные рассуждения такого рода. Но, замечает Афинянин, в отношении этих вещей всё обстоит так же, как в медицине. Когда медицина обращается к людям разумным и свободным, она не может позволить себе ограничиться предписаниями; она должна объяснять, указывать на причины и убеждать, помогая больному наладить как следует свой образ жизни. Объяснять такого рода вещи в отношении индивида и рода, времени и вечности, жизни и смерти – это значит делать так, чтобы граждане отнеслись к тому, что предлагает законодатель, с симпатией, и «благодаря этой своей благосклонности стали восприимчивее» и с большей послушностью следовали предписаниям, которые должны регулировать их половую активность и их брак, разумный режим их воздержной жизни[260].

* * *

Греческая медицина и греческая философия поставили вопрос об aphrodisia и о режиме их использования, подобающем тому, кто хочет правильно заботиться о своем теле. Эта проблематизация не вела у греков к разделению актов – в соответствии с их формой и их возможным многообразием – на приемлемые и вредные, или «ненормальные». Но, рассматривая их в массе, глобально, как проявление определенной деятельности, греческая мысль ставила перед собой задачу определить принципы, которые позволили бы индивиду обеспечить полезную интенсивность этой практики и ее правильное распределение во времени. В то же время явно ограничительные тенденции такой экономии свидетельствуют о наличии обеспокоенности в отношении половой активности. Эта обеспокоенность распространяется на возможные последствия неумеренности; но она относится также – и главным образом – к самому акту, который всегда понимается на основе мужской схемы по модели семяизвержения с «предельной точкой» – схемы, которая в качестве единственной должна характеризовать всю половую активность. Мы видим, таким образом, что значение, придаваемое половому акту и формам количественного уменьшения актов, связано не только с негативным воздействием, которое акт может оказывать на тело, но и с тем, чем он является сам по себе и в соответствии со своей природой: яростностью, ускользающей из-под контроля воли, тратой, истощающей силы, порождением, связанным с грядущей смертью индивида. Половой акт вызывает обеспокоенность не потому, что принадлежит к области зла, но потому, что он вносит возмущение в отношение индивида к самому себе и угрожает его самоорганизации как морального субъекта; если он практикуется без должной меры и должного распределения во времени, он ведет к разгулу неконтролируемых сил, ослаблению жизненной энергии и смерти без достойного потомства.

Можно отметить, что эти три важные темы, являющиеся предметом озабоченности, не есть нечто специфическое для античной культуры; в других культурах мы также достаточно часто можем встретить проявление этой тревоги, которая, идентифицируя половой акт с «мужской» формой выбрасывания семени, ассоциирует его с насильственностью, истощением и смертью. Документы, собранные Робертом ван Гуликом в отношении древнекитайской культуры, позволяют говорить о наличии здесь той же самой тематики: страх в отношении ускользающего из-под контроля и дорого обходящегося индивиду акта, боязнь его возможных последствий для тела и здоровья, представление отношения к женщине в форме своеобразного состязания, забота о том, чтобы обрести достойное потомство благодаря правильной организации половой активности[261]. Но ответы, предлагаемые в отношении этих беспокоящих проблем древнекитайскими трактатами «на темы спальни», по характеру существенно отличаются от того, что можно найти в классической Греции. Страх перед необузданностью [violence] акта и боязнь потерять семя вызывают к жизни техники произвольного удерживания; столкновение с другим полом воспринимается как способ войти в контакт с хранимым им витальным началом, которое можно абсорбировать, интериоризировать и использовать себе во благо – таким образом, что правильно организованная половая активность не только исключает всякую опасность, но и может стать средством усиления энергии существования и омолаживающей процедурой. Организация и упражнение в этом случае имеют в виду сам акт, его протекание, поддерживающую его игру сил, наконец, связанное с ним удовольствие; отсутствие завершения или бесконечное его откладывание позволяют сообщить акту одновременно наивысшую возможную степень в отношении удовольствия и максимально возможную интенсивность в отношении жизни. В этом «эротическом искусстве» с его ярко выраженной этической направленностью, искусстве, которое стремится усилить насколько возможно положительные эффекты контролируемой, обдуманной, умноженной и продленной половой активности, укрощенным оказывается время – то время, которое оканчивает акт, заставляет стареть тело и несет смерть.

В христианской доктрине плоти мы также можем без труда найти весьма близкие темы, являющиеся предметом беспокойства: непроизвольная яростность акта, его родство со злом и его место в игре жизни и смерти. Но в неконтролируемой силе желания и полового акта святой Августин будет видеть один из основных стигматов грехопадения (это непроизвольное движение воспроизводит в человеческом теле бунт человека, восстающего против Бога); пастырство закрепит