После нас - Катерина Затула

— Формально так он это и воспринимает.

Я резко обернулась.

— Я приехала не за тем, чтобы ты его оправдывал.

— Я не оправдываю. Я объясняю, что происходит у него в голове.

— Мне всё равно, что у него в голове.

Отец посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Неправда. Потому что суда ты боишься меньше, чем того, что он теперь снова будет в твоей жизни.

Я скрестила руки на груди.

— Я боюсь за Алису.

Он поднялся и подошёл ближе.

— Я вижу. Поэтому и спрашиваю ещё раз. Ты хочешь, чтобы я не позволил ему отобрать у тебя дочь, или хочешь, чтобы я помог тебе оставить его за пределами её и твоей жизни?

Я опустила глаза. Ответ, наверное, должен был быть простым. Ещё вчера он был простым. Никита не имел никакого права появляться спустя полтора года и требовать что-то от меня. Не имел права смотреть на неё так, будто она уже принадлежала ему, и одним вечером разрушать жизнь, которую я так долго собирала по кускам. Но перед глазами почему-то снова возникло его лицо. Не в тот момент, когда он угрожал мне. Раньше. Когда впервые увидел Алису. Я никогда не видела Никиту таким.

— Я не хочу, чтобы он забрал её, — тихо сказала я.

— Этого не будет.

— И не хочу, чтобы он решил, что теперь может приходить, когда захочет. Забирать её. Увозить. Перестраивать наш режим. Отдавать распоряжения. Решать, где мы будем жить.

— Это разумно.

— Но... Я не знаю, имею ли право запретить ему видеть её совсем.

На его лице ничего не изменилось, но взгляд немного смягчился.

— Не имеешь.

Я усмехнулась без радости.

— Спасибо за деликатность.

— Ты приехала за правдой или за тем, чтобы я говорил то, что тебе приятно слышать?

— За помощью.

— Тогда я помогу. — Он вернулся к столу. — Но помогать тебе лишать Алису отца только потому, что ты не хочешь иметь дела с Азаматовым, я не стану.

Я медленно повернулась к нему.

— А если он будет использовать её, чтобы добраться до меня?

— Тогда будем пресекать каждую такую попытку.

— А если он не согласится на мои условия?

— Условия должны касаться ребёнка, а не ваших отношений.

— У нас нет отношений, папа.

Отец тяжело вздохнул, но уголок его рта почему-то едва заметно дрогнул.

— Я найду тебе юриста сегодня. Но если он ещё раз появится у тебя и будет угрожать, ты позвонишь мне сразу. Не после того, как он уйдёт. Не на следующий день. Сразу.

— Хорошо.

— И никаких попыток снова увезти Алису из страны, пока ситуация не прояснится.

Я нахмурилась.

— Я не собиралась.

— Я тебя знаю.

— Не настолько хорошо, как тебе кажется.

— Достаточно, чтобы помнить, как ты решаешь проблемы, когда тебе страшно.

Я хотела возразить. Но не стала. Потому что два года назад именно это и сделала. Уехала и ни разу не оглянулась.

21.

Никита

Три дня. Ровно столько я заставил себя не появляться у Авериной. Не потому, что не хотел. Наоборот. Все эти три дня я смотрел на экран телефона и несколько раз ловил себя на желании просто сесть в машину и снова поехать на Малую Бронную. Сегодня прийдя в офис, я понял, что бесконечно гоняю в голове одни и те же мысли. Любая свободная минута заканчивалась одним и тем же. Моя дочь, о существовании которой я узнал всего несколько дней назад и её мать. В прошлый раз я приехал к ним в таком состоянии, что разговор с самого начала был обречён. Сейчас я это уже чётко осознал. Я хотел напугать Катю — и напугал. Хотел лишить её уверенности, что она сможет снова забрать ребёнка и исчезнуть, — и добился своего. Только вместе с этим, возможно, окончательно убедил её, что именно от меня Алису и нужно защищать. Повторять эту ошибку я не собирался. Поэтому три дня занимался тем, что умел лучше всего: работал.

Совещания начинались с утра и заканчивались поздно вечером. Доклады, звонки, встречи, согласования. Люди входили в кабинет, садились напротив, говорили о сроках, бюджетах, новых проектах. Я слушал, задавал вопросы, принимал решения. Система продолжала работать.

Только стоило двери закрыться, как мысли снова возвращались туда, куда я их не приглашал. К маленькой ладони, которой Алиса так серьёзно помахала мне на прощание. К Кате, сидевшей на диване с ребёнком у груди. Злость на неё не прошла. За три дня она даже не стала меньше. Катя по-прежнему украла у меня полтора года жизни собственного ребёнка. Сама решила, что я не должен знать. Сама уехала. Сама выстроила новую жизнь, в которой для меня не осталось места. Простить это я не мог. Но и дальше разговаривать с ней языком угроз было бессмысленно.

К вечеру я понял, что не могу больше ждать. Я набрал Катю ещё из машины. Длинные гудки, она не ответила. Я дождался, пока вызов оборвётся, и через минуту позвонил снова. Результат тот же. На третий раз я уже не рассчитывал, что она возьмёт трубку. Просто хотел убедиться, что игнорирует меня намеренно. Убедился. Швырнул телефон на соседнее сиденье чуть резче, чем требовалось.

— Какая же ты, блядь, упрямая, — произнёс я вслух.

Водитель мельком посмотрел в зеркало и тут же отвёл взгляд. Правильно.

Катя может не отвечать, может злиться, может делать вид, что меня не существует. Но это ничего не меняет. Из Москвы она не уехала. Если бы попыталась, я узнал бы раньше, чем её самолёт оторвался от земли. Мне не нравилось признавать, что я действительно распорядился сообщать о каждом её передвижении. Ещё меньше нравилось, что после одного исчезновения я уже не собирался рисковать вторым.

Машина остановилась недалеко от дома. Я вышел, отпустил водителя и несколько секунд стоял у тротуара, глядя на знакомый подъезд. В прошлый раз я поднялся туда в ярости. Сегодня собирался говорить спокойно. Насколько это вообще было возможно с Авериной. Я достал телефон и ещё раз посмотрел на экран. Ни пропущенного вызова, ни сообщения, в социальных сетях она появлялась меньше часа назад. Значит, телефон не потеряла. Просто решила, что