Три четверти тона - Анна Аксельрод

– Господи, мама… Твои очки у меня в сумке…

– Да я и без очков знаю, что там пять букв, а не четыре. Потому что ни один сильный человек не сделает из своей жизни жопу. И никогда эти два слова не перепутает! А слабаков у нас в семье никогда не было. Хватит реветь и дай мне мои очки. Ну?

Там, снаружи, на серых ступеньках почти ничего не изменилось за время этого диалога. Самые обычные и разные люди, ступая по серой лестнице, расходятся в разные стороны, унося по домам остатки надежды.

Разъезжаются те, кто смотрел на них из окон, стоя в пробке. Уезжают те, кто их дождался. А в это время где-то далеко наверху кто-то неведомый, не добрый и не злой, смотрит, как люди в белых халатах часами толпятся вокруг операционного стола. И потом, упоминая книжки, стандарты и рекомендации, до хрипоты спорят друг с другом и рассчитывают выживаемость, риски осложнений и рецидивов.

И пытаются изо всех сил удержать самое большое и бесценное чудо на свете под названием «ЖИЗНЬ».

Пианист

В большом фойе очень много света. Он льется на пустые столики, щедро прорываясь через стеклянные окна и двери. Люди с фарфоровыми лицами встречаются со своими гостями и постепенно рассаживаются вокруг, обменивая свои новости на новости оттуда.

Нам с ней достался столик рядом с белым роялем, с которого охранник снял чехол, аккуратно сложил его и положил на стул.

Она хмурится над своей чашкой кофе. Я улыбаюсь над своей и киваю на охранника:

– Он будет играть на рояле?

– Нет, сейчас придет один мальчик из химиотерапии. Он с трудом ходит, но сюда добредает каждый вечер. И играет для своей девушки. Мальчик красивый, а девчонка странная. Непонятные пары бывают здесь…

– А ты уверена, что они – пара? Может, просто друзья?

– А зачем тогда он играет ей?

Рядом с роялем постепенно заполняется длинный полукруглый кожаный диван. На нем люди с фарфоровыми лицами обнимаются с теми, кто принес им уверенность, удачу и надежду на жизнь. Она рассеянно мешает сахар в своей чашке:

– Некоторые швы уже сняли. Был консилиум. Химиотерапевты и радиологи отказались от меня. Но, так как у меня нет детей, они советуют быстрее беременеть и рожать…

– Слушай, когда ты мне позвонила, я думала, все совсем не так… Ну и чего ж ты скисла? Если сомневаешься в чем-то, давай послушаем второе мнение…

Я с удовольствием делаю глоток горячего кофе. Она медленно отодвигает свою чашку:

– Мне не нужно второе мнение. Все гораздо проще: я не люблю детей. Я ненавижу их!

– За что, интересно? Они вроде ничего плохого тебе не сделали…

– Зря не веришь!

– Конечно не верю. Ненависть – это пожелание сильной боли или смерти. Ненависть ни с чем не перепутаешь. Ты не желаешь им ни боли, ни смерти, так что не дури…

– Я не люблю маленьких детей! Не люблю с детства, можешь ты меня услышать? Они мне не нравятся! Я не понимаю их!

– Не кричи, пожалуйста… Мы мешаем другим людям.

– Я не хочу ребенка! Когда вы все поймете это наконец…

Кофе совсем остыл. Она крутила в правой руке ложечку. Я тихо рискнула:

– Твоя мама была беременна тобой, когда заболела?

Она еле заметно кивнула:

– Мама болела раком всегда. Сколько я ее помню. И умерла, когда мне было десять. Вчера пришли результаты моего генетического анализа…

Там, за моей спиной, уверенно ожили клавиши. Я обернулась. Мальчику, который сел за рояль, не больше двадцати.

– …Он все время играет эту мелодию. Каждый вечер с нее начинает. Я уже дурею от нее…

– Это Primavera. Есть известная запись с концерта Людовико Эйнауди с оркестром в Альберт-холле. Мне подарили ноты фортепианной партии год назад, и я пыталась сама это играть дома, но тогда мне казалось, что без скрипок звучит очень бедно. А сейчас понимаю, что дело не в этом. Он очень хорошо исполняет простую партию, потому что у него настоящий талант. Никогда не думала, что услышу это здесь.

– Девчонка к нему так и не пришла…

Клавиши уверенно разбегались и отвечали друг другу. Гул голосов затих. Над столиками и Длинным Диваном Новостей поплыла настоящая жизнь, падая и сползая на всех, кто добрался до вечера.

Я зацепилась за последние два такта основной мелодии:

– Мне кажется, он будет приходить сюда каждый вечер, пока не выпишется. Даже если она совсем больше не придет. У него очень большой талант: его разорвет изнутри, если не будет играть. Он будет брести сюда, даже если в фойе останется только охранник. Из последних сил будет ползти, не сомневайся. Он так устроен, посмотри на него внимательно сама.

– А ты уверена, что он выпишется? Вчера он играл только десять минут. Очень устал и с трудом ушел.

– Мы сидим здесь уже полчаса. Он не уходит. И не уйдет еще очень долго, хотя девочка так и не пришла. Спорим на сто долларов?

Она почти засмеялась и отодвинула ложечку от себя.

– Я не знаю, что мне делать…

– Я тоже. Потому что это твоя жизнь. Самое ценное, что у тебя есть. И никто не вправе советовать, как правильнее ее прожить. Но я почему-то точно знаю, что сегодня мальчик уйдет через час. Так что насчет ста долларов? Спорим?

– Нет.

Через три часа мой кожаный руль станцевал танго по старым арбатским переулкам. Покрышки отталкивались от мостовой, уверенно стряхивая с себя желтые осенние листья.

Где-то совсем недалеко в этом же городе задремал после обезболивающего мальчик-пианист, у которого белые и черные клавиши так же уверенно пели о том, что весна наступит непременно.

Нужно только подождать.

Чудо

Ветки плывут навстречу в июльской темноте. Земля где-то далеко внизу: Дед несет меня на руках домой. Мне три года, лихорадящий детсадовский автобус вернулся с дачи из Тарусы. Очень жарко, потому что у меня высоченная температура, и я крепко держусь за плечи Деда. Дома в ярко освещенной комнате бабушка развязывает косынку под моими раздутыми свинкой щеками и всплескивает руками: «Смотрите, какая она розовая! Как она поправилась…»

Это первое, что я помню из детства. Я знаю, что весь мой детский мир держался на слове «Дед»: он завязывал мне хвост перед зеркалом, пил со мной пектусин, гулял, покупал мороженое, рассказывал сказки и истории про гимназию, рисовал для меня или со