Три четверти тона - Анна Аксельрод

«Мы с Дедом» были всегда, сколько я себя помню.

«Мы с Дедом» никогда не могли закончиться, потому что это был весь мир.

Он почему-то был уверен, что родится правнучка Сонечка, и когда узнал, что будет мальчик по имени Игоряша, задумчиво сказал: «Значит, моя Софья накрылась?»

Когда ему исполнилось девяносто, он поехал отдыхать в Европу с тремя семидесятилетними подружками. И «девочки за сорок» чуть не перессорились, пока договорились, кто сядет рядом с Дедом в автобусе.

До девяноста пяти он водил экскурсии по Новодевичьему монастырю. И перестал их водить только тогда, когда попал под троллейбус по пути за дешевым кефиром.

Читал до ста лет, каждый день, часами.

Был ли он очень сильным? Нет, наверное.

Очень умным? Я не могу так сказать.

Очень мудрым? Пожалуй, нет.

Но я абсолютно уверена вот в чем: он ладил с собой, любил жизнь и любил меня.

Это было очевидно для всех, кто его знал.

Потому что это невозможно подделать.

Были еще всякие мелочи – никогда не опаздывал, любил чужих детей, радовался простым вещам.

Однажды, когда мне было шесть, Дед посадил дикий виноград в большие белые ящики на лоджии. Каждое лето виноград расползался вверх и вниз по кирпичным стенам и растрескавшимся деревянным перилам, заглядывая к соседям. Летом по утрам мы с бабушкой здесь завтракали, сидя в плетеных креслах за круглым маленьким столиком.

Мне мазали овсяное печенье маслом и запрещали пить чай из блюдца.

Я тосковала.

Виноград упрямо тянулся к солнцу, пытаясь вырваться на волю из ящиков с землей. Земля была черной, пахла жизнью и чудесами.

Однажды я вернулась с прогулки с чахлым прутиком в руках.

– Дед, давай его посадим! Он даст корни и вырастет в дерево!

– Ну что ты, Кроха! Это сухой прутик, он никогда не вырастет.

– Дед, ну пожалуйста! Давай его посадим!

Я была упряма. Дед качал головой и смеялся. Бабушка молча слушала, загадочно улыбаясь.

Перед сном Дед сдался. Мне дали выкопать ямку в ящике с чудесным виноградом. Прутик заселился в самую середину и приготовился ночевать.

Я помню, что следующее утро было солнечным и теплым. Я босиком побежала по натертому паркету коридора из кухни в кабинет Деда и распахнула балконную дверь.

– Дед! Дед! Смотри, Дед! Он стал… зеленовым, Дед! Как он вырос за ночь!

Я радовалась светлой зелени бывшего Прутика. Бабушка неторопливо размазывала масло на овсяном печенье. В чашку без блюдца мне налили чай. За моей спиной тихо вздохнул Дед:

– Ну Миля! Ну что ты будешь делать…

Ему тогда было семьдесят, ей – шестьдесят восемь. Через двенадцать лет ее не станет. И только в день похорон я спрошу его про ту историю:

– Ты ведь выкопал тогда во дворе какой-то кустик ночью?

– Миля сказала мне, что нужно чудо…

– Дед… Сегодня чуда не будет: ее больше нет… А нам придется жить дальше, Дед…

Любовь старого человека – очень мудрая вещь по своей сути. Старики либо способны на нее, либо не способны совсем. В ней нет ничего лишнего, потому что совсем нет времени на это лишнее.

Она лаконична, как красота выжившего человека.

Она правдива, в каком бы виде она ни была.

Она несет в себе только одну беду: она коротка.

«…А знаешь, Кроха, когда-нибудь, когда нас с Бабулей не будет, ты будешь вспоминать нас, и мы будем снова с тобой…»

Законы жизни нарушать нельзя, и иногда это очень жалко.

Однажды их шестилетний правнук Андрюша, возвращаясь с прогулки, распахнул почтовый ящик и нашел посылку для Самого Смелого Мальчика На Свете. Который терпел изо всех сил, но все-таки заплакал. Хотя это уже и неважно.

В ящике, обнявшись, сидели Крокодил и Дракон.

– Мне сразу прислали посылку! Я немного плакал, но мне все равно прислали Крокодила и Дракона, как я и заказал! Я вылечил все зубы, и мне их прислали…

Я слушала Андрюшку и хорошо представляла себе, как мой Дед крадется в ночи и выкапывает маленький кустик в клумбе под окнами, бормоча себе под нос:

– Ну Миля! Ну что ты будешь делать…

Вольтер

В залах Эрмитажа сегодня совсем мало народу. В одном из самых пустых залов в кресле сидит мраморный Вольтер, улыбаясь своей знаменитой улыбкой.

Я обхожу его вокруг и вижу, как меняется эта улыбка при взгляде с разных сторон. Когда-то в детстве я так же обходила гипсовый бюст в кабинете Деда, и иногда он почти оживал.

Бюст Вольтера, покрытый толстым слоем пыли, жил под потолком дедовского кабинета всегда. В мои шесть лет мне казалось, что он как-то ехидно смотрит сверху, постоянно дразня особо вредной улыбкой недосягаемости и превосходства.

Верх секретера был так же недостижим для меня, как непостижимо объяснение Деда, что при рождении Вольтера звали Мари Франсуа Аруэ. Он был Вольтером со всеми эпитетами дедовских рассказов, а я была просто Крохой. И я хорошо помню, как часто показывала ему снизу язык, понимая, что он никогда и ничего мне не сделает.

Бабуля и Дед были очень пожилыми людьми, я была слишком мала, а квартира требовала уборки. С натиркой старого пола Дед справлялся сам и иногда даже разрешал мне потанцевать с полотером на старом скрипящем паркете. Священное таинство уборки квартиры однажды было доверено девушке Наташе, которая никак не могла залезать под потолок, потому что была грустной, полной и страшно медлительной.

– Когда-нибудь, Кроха, ты подрастешь, залезешь наверх и вытрешь пыль с Великого мыслителя! – неосторожно размечтался однажды за завтраком Дед.

После завтрака Дед ушел за сливками для бабушки, пока она задремала в гостиной. Я решительно двинулась к кабинету, стараясь не скрипеть проклятыми половицами. Это была моя цель: я готовила сюрприз сразу троим, включая самого Вольтера. Если бы в тот момент, выдергивая тряпку из кладовки, я знала, что запомню этот день на всю жизнь!

Тихонько бормоча «сейчас я тебя», я карабкалась туда, куда никто, кроме него и меня, никогда так и не смог бы забраться. Наверное, в тот момент я улыбалась хищной Улыбкой Обладания, схожей с улыбкой самого Вольтера. Я была счастлива: он стал моим, и это было самым настоящим триумфом. Наверное, одним из самых сильных за всю мою жизнь.

То, что произошло дальше, было не менее серьезным.

Как в замедленной съемке, он выскользнул из моих горячих и пухлых детских ручонок и вдруг как-то странно клюнул носом край книжной полки. Гипсовый кончик носа Великого мыслителя в одну секунду раскрошился о старый дедовский секретер.

Мы снова улыбались совершенно