За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

отстаивать позицию, с которой он не согласен»{659}. В. И. Ленин провел следующее постановление: «ЦК, не считая возможным в настоящий момент принять отставку т. Троцкого, просит его отсрочить это его решение впредь до возвращения делегации из Бреста или впредь до изменения фактического положения дел»{660}. Л. Д. Троцкий сразу же заявил: он «…считает, что он внес свое заявление, что оно не принято, а потому вынужден устраниться от появления в официальных учреждениях»{661}. В. И. Ленин провел дополнение к своему же решению: «ЦК, выслушав заявление т. Троцкого, вполне мирясь с отсутствием т. Троцкого во время решений в Совете Народных Комиссаров по иностранным делам, просит т. Троцкого не отстраняться от других решений»{662}.

В ночь на 25 февраля в Брест-Литовск выехала советская мирная делегация{663}. На следующий день еще не знавший, кто поедет на подписание мира, Макс фон Гофман записал в дневнике: «Я жду, что сегодня и завтра прибудут все мирные делегации. Совершит ли сам Троцкий поход в Каноссу или он кого-либо другого пошлет, еще неизвестно. Переговоры на этот раз продолжатся максимум три-четыре дня, так [как] товарищам на этот раз придется проглотить всё, что им будет предложено»{664}. Гофман, по всей видимости, очень плохо успел познакомиться с Троцким, раз мог допустить мысль, что Лев Давидович не передоверит честь похода в Каноссу (заметим кстати, что каяться к папе римскому отправился германский император) другому большевистскому деятелю. Сомнительной чести подписания грабительских условий были удостоены, как мы уже знаем, Г. Я. Сокольников (глава делегации), Г. И. Петровский, Г. В. Чичерин, Л. М. Карахан, а также консультанты – А. А. Иоффе (достойный Л. Д. Троцкого соратник подчернул в своем заявлении в ЦК большевиков, что он «едет в Брест-Литовск лишь как консультант, не несущий никакой политической ответственности»{665}), военно-морской специалист В. М. Альтфатер и В. Липский. Железнодорожное сообщение было уже прервано, и часть пути делегации пришлось преодолеть на дрезине и даже пешком (Г. Я. Сокольникову и Г. И. Петровскому), а также на санях (всем остальным) {666}.

Г. Я. Сокольников писал впоследствии: «Уже в Бресте, после того, как выяснилось, что наступление не останавливается, несмотря на начало мирных переговоров, и что немцы поддерживают ограничение переговоров трехдневным сроком, делегация единогласно постановила отказаться от каких бы то ни было попыток смягчения, внесения поправок в немецкие условия. Совершенно ясно и бесспорно было то, что ничего существенного добиться нельзя…»{667}. Григорий Яковлевич констатировал: «Предъявленный нам в Бресте 1 марта окончательный текст немецких условий мира представлял значительное ухудшение ультиматума 23 февраля, который сам был крупным ухудшением первоначальных немецких условий, предложенных в Бресте до перерыва переговоров»{668}. Данное ухудшение состояло «в передаче Турции округов Карса, Батума и Ардагана, без всякого опроса населения этих округов»{669}.

3 марта в 15 часов военные действия были по приказу М. фон Гофмана прекращены, а в 17 часов 30 минут мирный договор подписан обеими сторонами. Сокольников со товарищи не отказали себя в сомнительном удовольствии подпортить представителям держав Четверного союза их триумф оглашением двух заявлений – об ухудшении условий мирного договора и «о Брестском мире в целом»{670}. Во втором декларировалось, что, несмотря на отсутствие «до сих пор» поддержки со стороны немецкого пролетариата, «нет сомнения в том, что торжество германского империализма только временное и преходящее»{671}.

Так или иначе, ленинское правительство было вынуждено настоять на принятии, по справедливому замечанию Е. А. Преображенского, «ухудшенных [… ] новых условий мира, диктуемых германскими контрреволюционерами»{672}.

На IV Чрезвычайном всероссийском съезде Советов, проходившем в Москве 14–16 марта 1918 г., В. И. Ленину вновь пришлось отстаивать свою позицию: решался вопрос о ратификации Брестского мира. Признав, что договор «знаменует поворотный пункт в развитии и не только русской, а и международной революции», Ленин заявил, что ему «…кажется, что главным источником разногласий в среде советских партий по данному вопросу является именно то, что некоторые (курсив наш. – С.В.) слишком поддаются иногда отчаянию и, вместо того чтобы учесть исторические условия развития революции, как они сложились перед настоящим миром и как они рисуются нам после мира, вместо этого пытаются ответить относительно тактики революции на основании непосредственного чувства»{673}. Естественно, Владимир Ильич прежде всего говорил о меньшевиках и эсерах, но в числе «некоторых» он имел в виду и часть видных представителей ПЛСР, поскольку, мягко говоря, далеко не все деятели поддержали председателя Совнаркома в его решении. Ленин убеждал, что в условиях отсутствия армии «…принимать войну, называть войну революционной есть самообман, есть величайший обман народа»{674}. Отстаивая необходимость «передышки», «всякая неделя» которой будто бы представляла собой «величайшее благо»{675}, В. И. Ленин пытался заверить себя и окружающих, что надо «героически отступать», ожидая, «когда международный социалистический пролетариат придет на помощь» и можно будет начать «вторую социалистическую революцию уже в мировом масштабе»{676}.

В ответ на обвинения левоэсеровского лидера Б. Д. Камкова в том, что большевики превратились в «приказчиков германского империализма»{677}, В. И. Ленин, будучи превосходным полемистом, сразу же перенес боевые действия на территорию противника: «…мы ведь знаем прекрасно, что они, левые эсеры, сидели в Партии правых эсеров до октября, когда те участвовали в дележке выгоды, когда те были приказчиками, потому что им было обещано место министра за то, что ты молчишь о тайных договорах»{678}. Оппонируя Б. Д. Камкову, В. И. Ленин до того увлекся, что дошел до обвинения лидера ПЛСР в попытке блокировки с кадетами{679}.

В резолюции о ратификации Брестского мира, написанной В. И. Лениным и утвержденной съездом, признавались «безусловно правильными» действия советской делегации, «которая отказалась войти в подробное обсуждение германских условий мира, ибо эти условия» были «навязаны нам явным ультиматумом и неприкрытым насилием»{680}. Как водится, в подготовленном вождем большевиков документе говорилось о том, что съезд Советов «…глубочайше убежден, что международная рабочая революция не за горами и что полная победа социалистического пролетариата обеспечена, несмотря на то, что империалисты всех стран не останавливаются перед самыми зверскими средствами подавления социалистического движения»{681}.

Заступаясь за Советскую Россию, широко критикуемую в странах Антанты, Джон Рид написал 18 марта, находясь в Христиании, первый вариант предисловия к своей будущей книге «Десять дней, которые потрясли мир». Американский журналист констатировал: «Сейчас, разумеется, та часть человечества, которая облечена правом выражать свое мнение, в основном враждебна революционным массам России. Их клеймят как “изменников”, потому что они не хотят пожертвовать жизнью и своими надеждами на потребу западной буржуазии. Они – “трусы”, потому что, спасая свою свободу, пошли на “позорный мир с немцами”, а ведь могли бы доживать свой век в богадельне Антанты. Они “безнравственны”, потому что