За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

руками получить то, что [ему] было нужно в России»{593}. Кюльман заявил о необходимости созвать пленарное заседание конференции, но Троцкий дополнительно усугубил ситуацию. Он отказался, сказав, что «обсуждать больше нечего»{594}.

По данным И. Дойчера, прежде, «…чем делегации разошлись [… ] Кюльман заявил, что ввиду произошедшего будут возобновлены военные действия, ибо “то обстоятельство, что одна из сторон демобилизует свои армии, ни с фактической, ни с правовой стороны ничего не меняет”»{595}.

Важно подчеркнуть, что Л. Д. Троцкий сумел разделить ответственность за последующие трагические для остатков российских вооруженных сил события с товарищами по мирной делегации, в том числе с левыми эсерами В. А. Карелиным и А. А. Биценко.

Хуже того, Л. Д. Троцкий направил из Брест-Литовска телеграмму Верховному главнокомандующему Н. В. Крыленко о необходимости приказа о немедленной демобилизации армии. По справедливому замечанию советских историков (в том числе позднесоветских), «это была уже прямая измена. Такую телеграмму нельзя рассматривать иначе, как попытку открыть немцам русский фронт»{596}. Примечательно, что незадолго до этих событий левый коммунист Е. А. Преображенский предупредил Л. Д. Троцкого о том, что было понятно всем участникам внутриполитической дискуссии о войне и мире. 3 марта 1918 г. Евгений Алексеевич прямо заявил в советской печати: «Троцкий защищал точку зрения, получившую свое выражение в той форме ликвидации брестских переговоров, которая была проведена на деле, т. е. войну прекратить, мира не подписывать. [… ] На одном совещании ответственных партийных работников в Петрограде, где обнаружились все течения партии по вопросу о войне и мире, я характеризовал позицию Троцкого как компромисс на неделю. Дальнейший ход событий все это подтвердил. Предложенный им выход давал отсрочку для решения вопроса, но не давал самого решения, которое должно было произойти в виде подписания мира в случае немецкого наступления, либо в виде революционной войны. И в том, и в другом случае решить вопрос пришлось бы при гораздо более худших (так в статье Преображенского. – С.В.) условиях»{597}.

После возвращения советской делегации в Петроград В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий, по словам М. Н. Покровского, находились «в большой ажиотации (так в дневнике. – С.В.)»{598}, вполне резонно опасаясь наступления Центральных держав. У Ленина даже вырвалась характерная фраза:

– А если они все-таки пойдут на нас, мы перережем эстляндских баронов{599}.

Однако вскоре стало понятно, что средства для подобной резни в распоряжении Советского государства отсутствовали.

13 февраля на совещании в Бад-Хомбурге германские военные настояли на новой стратегии в отношении Советской России. В ходе дебатов они продемонстрировали уверенность в возможности только одного варианта вывода России из Первой мировой войны – путем возобновления наступления на востоке. Пауль фон Гинденбург заявил, что в случае победы российских большевиков на Украине немцы потеряют украинское зерно. Генерал Эрих фон Людендорф выразил уверенность в том, что после взятия немцами Двинска Троцкий будет вынужден уйти в отставку с поста наркома по иностранным делам, а новое российское правительство – заключить мирный договор. Рихард фон Кюльман, правда, занял более осторожную позицию, полагая, что германская угроза сможет консолидировать российское общество. Другой аргумент военных – помощь немцам в Прибалтике – вызывал у Кюльмана вполне понятное сочувствие{600}, однако он искренне полагал, что Прибалтика «…не стоила того, чтобы из-за нее продолжать войну»{601}. Рейхсканцлер Георг фон Гертлинг оказался в затруднительном положении, поскольку неприкрытый аннексионизм военных создавал большие проблемы с социал-демократами и либералами в рейхстаге. Пропаганда заверяла на всем протяжении войны, что Германия несет свободу и демократию малым народам, угнетенным варварской Россией. Всё, что делало верховное командование, в это клише явно не укладывалось. Поэтому Гертлинг хотел облечь военное наступление на Востоке в форму «интервенции по приглашению», для чего требовалось обращение жителей Украины, Финляндии и Прибалтики с просьбой о помощи. Военные, спланировавшие наступление на 18 февраля, настоятельно требовали, чтобы «призывы с мест» поступили до указанной даты, а у Людендорфа имелось лишь обращение из Риги. Решение принял кайзер – возобновить наступление 18 февраля, откликаясь на призывы прибалтов и финнов («приглашение» из Финляндии было организовано Людендорфом){602}.

По сарказму Судьбы, на следующий день, 14 февраля, на заседании ВЦИК Л. Д. Троцкий заявил в докладе о деятельности возглавляемой им мирной делегации в Брест-Литовске: «…я не могу утверждать, что вероятность нового наступления немцев полностью исключена. Такое заявление было бы слишком рискованно с учетом того, какое влияние имеет в Германии империалистическая партия. Но я думаю, что при той позиции, которую мы заняли, наступление поставило бы германских империалистов в очень сложное и неудобное положение»{603}. Я. М. Свердлов, ближайший товарищ Л. Д. Троцкого в ЦК большевиков, провел во ВЦИК как председатель этого органа резолюцию, одобрявшую «деятельность нашей делегации в Брест-Литовске»{604}. Тем самым Троцкий еще получил индульгенцию от советского псевдопарламента, при том что перестраховался в своем докладе Лев Давидович, как мы понимаем, отнюдь не напрасно.

Старый большевик Г. Я. Сокольников поведал в 1924 г.: «Тов. Троцкий, как я помню прекрасно, в то время, когда решался вопрос о подписании Брестского мира, формулировал дело так, что лучше нам погибнуть в течение ближайших дней от немецких штыков, чем через несколько недель пасть под ударами мешочников. [… ] И вот против этой политики самоубийства, безнадежности, которая говорила, что выхода нет, спасения нет, есть только выбор, как умереть или погибнуть революции, вот перед лицом этой политики т. Ленин и ЦК выступили с другой линией»{605}. Тут, правда, память слегка изменила Г. Я. Сокольникову: «с другой линией» В. И. Ленин «выступил» далеко не со всем ЦК большевиков.

По признанию Е. А. Преображенского, сделанному 3 марта 1918 г., В. И. Ленин «с группой его сторонников [… ] стоял за подписание аннексионистского мира, исходя из следующих основных положений. Наша рабоче-крестьянская революция, хотя и победила внутри страны, но еще не укрепилась, и судьба ее зависит в дальнейшем от социалистической революции в Европе. Мировая пролетарская революция, хотя и назревает с каждым днем, но нет никаких гарантий, что она начнется в ближайшие недели. При таких условиях вступить в единоборство с германским империализмом и [по] ставить на карту все завоевания Октябрьского переворота значит играть азартную игру с огромной вероятностью поражения, п[отому] ч[то] не только о социалистической войне, но даже о серьезном сопротивлении в данный момент не может быть и речи. Гораздо целесообразней поэтому откупиться от неизбежной войны уступкой германским империалистам Курляндии и принятием других их требований, укрепив советскую власть внутри страны, заняться ликвидацией всех последствий войны, предоставив австро-германскому союзу и империалистам Согласия истреблять друг друга и дальше до момента общеевропейской революции. Тем временем советская власть могла бы подготовить силы для настоящей революционной войны и выступить в момент,