За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

пропорционально трудовым ресурсам крестьянской семьи, как того требовал новый закон. В целом это привело к значительному “осереднячению” деревни, однако ни земельный голод крестьян, ни аграрное “перенаселение” преодолены так и не были»{540}.

Так или иначе, на принятии Основного закона о социализации земли «медовый месяц» двух правящих партий и закончился. Институциональным выражением взаимного охлаждения отношений большевиков и левых эсеров стало, по признанию деятеля фракции ПЛСР во ВЦИК Вениамина Михайловича Левина, «умаление» ленинским Совнаркомом и без того отнюдь не главной в нарождавшейся советской политической системе «роли»{541} Всероссийского ЦИК. Левин констатировал, что «процесс разложения, проникший в ЦИК, коснулся всех фракций», включая левоэсеровскую, поскольку «работоспособность каждой советской фракции» зависела «от работоспособности» ВЦИК «в целом»{542}.

Исаак Захарович Штейнберг позднее расписался в том, что в ленинском Совнаркоме левые эсеры «реальной властью не обладали»{543}. Более того, по-настоящему левые эсеры руководили всего двумя наркоматами – земледелия (нарком А. Л. Колегаев) и юстиции (сам И. З. Штейнберг){544}. Даже проведение в жизнь Основного закона о социализации земли было, по признанию Штейнберга, затруднено, во-первых, вследствие большой загруженности Колегаева «работой государственной»{545}, под которой, очевидно, следует понимать заседания в Совнаркоме и решение «вермишельных вопросов», а во-вторых, тем фактом, что большевики «мешали Колегаеву» проводить социализацию земли «в центре»[9] – по сути, социализация проходила на местах не благодаря центральной власти, а вопреки ей. Дело было в том, что для проведения «Основного закона…» в жизнь требовались деньги (1 млн 200 тыс. руб.), а ленинский Совнарком, ведавший распределением скудных финансовых «потоков» РСФСР, отнюдь не спешил с выделением денег на реализацию главного левоэсеровского проекта{546}.

Если в первые месяцы 1918 г. большевики и левые эсеры, расходясь во взглядах на ряд вопросов, осуществляли тесное взаимодействие, то заключение и ратификация Брестского мира не могли не привести к масштабной конфронтации двух партий, заключивших временный тактический союз.

Раздел II

Брестский мир и раскол правительственного блока

Глава 1

«Мир был заключен. Это была первая ошибка Октябрьской революции»{547}.

Левые эсеры и сепаратный Брестский договор

В. И. Ленин уже во время Первой русской революции заявил: «Положение русской революции, с точки зрения реставрации, можно выразить [… ] таким положением: русская революция имеет достаточно своих собственных сил, чтобы победить. Но у нее недостаточно сил, чтобы удержать плоды победы. Победить она может, ибо пролетариат вместе с революционным крестьянством может составить непреоборимую силу. Удержать за собой победы она не может, ибо в стране с громадным развитием мелкого хозяйства мелкие товаропроизводители (крестьяне в том числе) неизбежно повернут против пролетария, когда он от свободы пойдет к социализму. Чтобы удержать за собой победу, чтобы не допустить реставрации, русской революции нужен нерусский резерв, нужна помощь со стороны. Есть ли такой резерв на свете? Есть. Социалистический пролетариат на Западе»{548}.

Интересно, что конкретный опыт Первой русской революции свидетельствовал о возможности последующего «социалистического переворота на Западе»{549}. Как указал товарищам по «единой» Российской социал-демократической рабочей партии весной 1906 г. В. И. Ленин: «Если такие сравнительно ничтожные явления, как обещание свободы в России царем 17 октября, дали уже большой толчок движению пролетариата в Западной Европе, – если достаточно было австрийским рабочим получить телеграмму из Петербурга о пресловутом конституционном Манифесте, чтобы заставить их сразу выйти на улицу, чтобы привести к ряду демонстраций и военных столкновений в крупнейших промышленных городах Австрии, то можно представить себе, как поведет себя социалистический международный пролетариат, если вести из России принесут ему не обещание свободы, а действительное осуществление ее и полную победу революционного крестьянства»{550}.

В годы Первой мировой войны В. И. Ленин взял твердый курс на перерастание войны империалистической в войну гражданскую и на поражение правительств всех воюющих стран. Как уже говорилось, вечером 26 октября и в ночь на 27 октября II Всероссийский съезд Советов, легитимировавший захват большевиками власти, принял «Декрет о мире», в котором говорилось: «Рабочее и крестьянское правительство, созданное революцией 24–25 октября и опирающееся на Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, предлагает всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом демократическом мире»{551}.

В ноябре 1917 г. министр иностранных дел Императорского и Королевского общего Австро-Венгерского правительства, тайный советник Оттокар граф Чернин фон Худениц писал о получении «достоверных» сведений о большевиках (настолько же достоверных, насколько достоверны почти все подобные «сведения» о нашей стране): «Их вожаки почти исключительно евреи, руководящиеся совершенно фантастическими идеями; и я не завидую стране, которой они управляют»{552}. Однако далее в документе приводилась по-настоящему интересная информация: «Но нас, конечно, интересует в первую голову их желание мира; оно, по-видимому, действительно существует: они не могут продолжать войны. В кабинете представлены три течения; первое из них не хочет серьезно считаться с Лениным и считает его недолговечным, второе – хотя и не разделяет этого мнения, но противится ведению переговоров с такого рода революционерами, и, наконец, третье, защищаемое, насколько мне известно, мною одним, желает вести переговоры, несмотря на возможную недолговечность Ленина и несомненную революцию{553}. Чем кратче будет пребывание Ленина у власти, тем поспешнее надо вести переговоры, ибо никакое последующее русское правительство не возобновит войны – создать же себе в качестве партнера русского Меттерниха я не могу, если его в действительности нет. Германцы не особенно охотно идут на переговоры с Лениным, по-видимому, руководствуясь вышеуказанными причинами; при этом они, как это часто бывает, непоследовательны. Германские военные, которые, как известно, ведут всю германскую политику, сделали, как кажется, всё, чтобы свалить Керенского и поставить на его место “что-либо другое”. Это “другое” сменило Керенского и хочет теперь заключить мир – надо, следовательно, приступить к делу, как ни велики сомнения, внушаемые таким партнером»{554}.

15 (28) ноября ленинский Совнарком обратился к правительствам всех воюющих стран с призывом присоединиться к переговорам Республики Российской со странами Четверного союза. Вследствие отказа союзников по Антанте Россия вступила в сепаратные переговоры с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией{555}. В тот же день В. И. Ленин написал ответ генерал-майору старой армии С. И. Одинцову{556}: «Вы предложили мне организацию группы штабных офицеров и генералов, обладающих высшим военным образованием и желающих заняться разработкой военно-технических вопросов перемирия, которое бы позволило России, не нарушая ее интересов, получить приостановку военных действий. Я очень просил бы Вас, ввиду крайней спешности этого вопроса, собрать завтра же с утра Вашу группу и прислать мне завтра вечером хотя бы краткий конспект основных вопросов,