За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

стороны бывших союзников по Антанте и как следствие «…внедрение капиталиста в Российское Советское Государство»{692}. Штейнберг прогнозировал, что «…ни одна из социальных реформ Октябрьской революции не будет иметь в Советской Республике общего распространения: каждая из них будет иметь свои исключения, которые будут всё более и более увеличиваться в своем числе. Ни социализация земли, ни национализация банков или разных отраслей промышленности, ни рабочий контроль, ни аннулирование внешних займов – ни одна из этих великих реформ не будет осуществляться на родине этих реформ. Буржуазия будет медленно, но упорно укрепляться сначала в хозяйственном деловом мире. Но само собою ясно, что это хозяйственное ее усиление вскоре начнет превращаться в усиление политическое. Буржуазия начнет возвращаться в свои права. Так Брестский мир, начав с капитуляции во вне, вынужден будет переходить к капитуляции внутренней, к сдаче социальных позиций Октябрьской революции и внутри страны»{693}. Сейчас нам ясна историческая правота Ленина со товарищи. Весной 1918 г. в эту правоту искренне верили, похоже, только вождь мировой революции, горстка его преданных соратников из старых большевиков и совсем молодые члены РКП(б), для которых Ильич в свои неполные пятьдесят был революционным Мафусаилом.

П. П. Прошьян подчеркнул в апреле 1918 г. в Политическом отчете ЦК ПЛСР, что большевики принимали активное участие в работе ленинского правительства, во всех его «крупных учреждениях и комиссиях»{694}, включая Временный исполнительный комитет Совнаркома – первый орган «руководства войной» РСФСР, вплоть до ратификации Брестского мира IV Чрезвычайным Всероссийским съездом Советов: «ЦК [ПЛСР] большинством голосов высказался против ратификации и, в согласии с фракцией IV съезда Советов, постановил отозвать представителей партии из состава правительства»{695}. И действительно после ратификации Брестского мира левые эсеры не придумали ничего лучшего, чем выйти из состава правительства. Это был конец, если так можно выразиться, советского коалиционного правительства.

Глава 2

«Мы предали крестьянство».

Выход левых эсеров из Совнаркома и его последствия

В. И. Ленин настоял на ратификации сепаратного мира – под угрозой выхода в отставку – вначале на VII Экстренном съезде своей партии. По словам А. А. Шрейдера, позиция левых эсеров «…в вопросе мира, требовавшая и большей углубленности, и большей партийной подготовки, конечно, не могла рассчитывать на преобладание. Была вначале еще одна неизвестная величина, которая могла бы влиять на ход решений. Но и на нее вскоре нельзя было уже рассчитывать. Это были левые большевики, группы Бухарина и Ломова. Но после партийного съезда большевиков, их подчинения дисциплине и их уклонения от работы съезда Советов, стало ясно, что даже в качественном отношении мы не ощутим их поддержки в борьбе против ратификации»{696}. Жаркие дискуссии на «всероссийском волостном сходе», как окрестил 4-й Чрезвычайный Всероссийский съезд Советов Ю. О. Мартов{697} (признать этот съезд «истинным вторым Учредительным собранием» мог разве что Г. Е. Зиновьев{698}), были заведомо бесполезны.

То обстоятельство, что основатель большевистской партии сломил «оппозицию в собственном доме», не удивительно. Удивительно иное: В. И. Ленин сумел ненадолго заставить поверить в правоту своих аргументов даже левых эсеров, вожди которых были гораздо принципиальнее и целеустремленнее ненадежного идеолога левых коммунистов – Н. И. Бухарина, фактически предавшего своих товарищей по фракции{699}.

М. А. Спиридонова позднее, 30 июня 1918 г., поведала товарищам по партии: «…я являюсь одной из тех представительниц Партии левых эсеров, которые считали, что невозможно народ насильно заставить идти воевать, невозможно его за уши тянуть в казармы и ставить под ружье, когда [воевать] он не хочет и не может. И вот поэтому я и склоняюсь перед необходимостью поставить точку над военными действиями и говорила, что, уступая дикому насилию со стороны германского империализма, русский народ вынужден стать на коленки и просить пощады, положить голову в ярмо и рассчитывать, что, оттягивая постепенно петлю, можно будет выдернуть голову. Только этот расчет удерживал меня от того, чтобы насильно заставлять народ идти отвоевывать себя от тех наступлений со стороны германского империализма, которые были. [… ] Мы хотели, не хотели – все равно мы стояли перед необходимостью полной сдачи русского народа перед германским, или иностранным, нашествием. Но тогда же товарищи, на 3-м (так в тексте, имеется в виду на 4-м. – С.В.) съезде Советов, в последнюю минуту, при своих частных разговорах с Лениным, я ставила ему категорический вопрос, в какой степени он мыслит уступки по отношению к германскому империализму и можно ли допустить хотя [бы] каких-либо послаблений в нашем внутреннем процессе социалистических реформ. И тогда он сказал, что вы меня за дурака [держите, полагая], что я буду делать хотя какие бы то ни было уступки; весь вопрос в том, чтобы иметь время для хитростей, уверток и т. д. Тогда он обозвал всю [нашу] партию и т. Камкова в частности дураками, [заявил,] что мы допускаем, что Россия будет выполнять так или иначе договор; что мы будем осуществлять его только внешне, что все существо его, глубоко реакционное, направленное против советской власти, против русской революции, не может быть выполняемо»{700}. Правда, вскоре М. А. Спиридонова убедилась, что она серьезно просчиталась, вняв В. И. Ленину с его аргументами.

Так или иначе, 15 марта IV Всероссийский съезд Советов принял постановление, на необходимости которого настаивал В. И. Ленин: «Съезд утверждает (ратифицирует) Мирный договор, заключенный [… ] в Брест-Литовске 3 марта 1918 г. Съезд признает правильным образ действий ВЦИК и Совета Народных Комиссаров, постановивших заключить данный, невероятно тяжелый, насильственный и унизительный мир, ввиду неимения нами армии и крайнего истощения сил народа, получавшего от буржуазии и буржуазной интеллигенции не поддержку в его действиях, а корыстно-классовое использование их…»{701}.

За резолюцию о ратификации мирного договора проголосовали 783 делегата, против – 261, воздержались – 115, не голосовали по различным причинам – 84. Во внутриполитическом плане Брестский мир, по оценке С. В. Тютюкина, стоил большевикам разрыва с левыми эсерами, их противниками «стали также правые эсеры, меньшевики, анархисты, кадеты. Но еще более тревожным было то, что против условий мира выступали многие местные советы, участники различных митингов и собраний рабочих, крестьян, солдат. Анализ их телеграмм» в адрес IV Всероссийского съезда Советов, проведенный О. С. Поршневой, дал «следующие результаты: в половине подобной корреспонденции условия мира признавались неприемлемыми и лишь в 39 % выражалось одобрение линии Ленина. Среди сторонников подписания Брестского договора готовность защищать советскую власть и “социалистическое отечество” от империалистической Германии с оружием в руках была выражена лишь в 14 % телеграмм, а среди противников договора революционная война с Германией (точка зрения Н. И. Бухарина и других “левых коммунистов”) нашла сторонников тоже только в 16 % обращений к съезду. Однако в целом внешняя политика советского