За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

правительства не встретила тогда массовой оппозиции со стороны рабочих и крестьян, что позволило большевикам разрядить обстановку и удержаться в Кремле. Что касается противников революции, то они как правило видели в Брестском мирном договоре лишь акт предательства большевиками национально-государственных интересов России и доказательство связи Ленина с германской разведкой[10]. В целом можно сказать, что, обеспечив советской власти короткую мирную передышку, Брестский мир в то же время ускорил начало крупномасштабной Гражданской войны, внеся в нее, наряду с классовым, еще и идеологический (борьба за национальные интересы русского народа) элемент и столкнув в смертельной схватке сторонников “старого” и “нового” понимания российской патриотической идеи»{702}.

После объявления итогов голосования по вопросу о ратификации мирного договора И. З. Штейнберг огласил декларацию от имени левоэсеровской фракции съезда, в которой говорилось: «…при создавшихся после ратификации договора условиях партия отзывает своих представителей из Совета Народных Комиссаров»{703}. Как справедливо заметил К. В. Гусев, левые эсеры «…заверили съезд, что, за исключением вопроса о мире, будут поддерживать советское правительство и большевистскую партию, а их газета “Знамя труда” поспешила заявить [17 марта], “что вне Советов нет спасения для социалистической партии, если эта партия хочет опираться на крепкие классовые организации”»{704}.

Подчеркнем, что, используя свое численное преимущество, большевики фактически обеспечили себе властную гегемонию во ВЦИК. Во фракции РКП(б) IV Всероссийского съезда Советов даже был поставлен вопрос о необходимости ликвидации Крестьянской секции ВЦИК, сплошь состоявшей из левых эсеров. По признанию М. А. Спиридоновой, соответствующий пункт так и не появился в повестке дня съезда «…исключительно благодаря личному влиянию отдельных видных представителей большевиков»{705}, надо полагать, не желавших идти на окончательный разрыв с ПЛСР.

18 марта 1918 г. на заседании Совнаркома, по предложению главного большевистского кадровика Я. М. Свердлова, обсудили вопрос «Об общеминистерском кризисе в связи с уходом правительства всех левых эсеров и некоторых товарищей-большевиков – [Александры Михайловны] Коллонтай, [Владимира Михайловича] Смирнова, [Павла Ефимовича] Дыбенко, [Валериана Валериановича Осинского-] Оболенского» и приняли постановление о замене на наркомовских постах И. З. Штейнберга, В. А. Карелина, П. П. Прошьяна и о ликвидации за ненадобностью одного из возглавлявшихся левыми эсерами наркоматов – по делам местного самоуправления (наркомом его был В. Е. Трутовский). Решений по В. А. Алгасову и члену коллегии Наркомата финансов с решающим голосом в Совнаркоме А. И. Бриллиантову не потребовалось, поскольку они были «министрами без портфеля»{706}. Своим решением левые эсеры превратили Совнарком в чисто большевистский орган и тем самым серьезно облегчили жизнь В. И. Ленину: в ЦК РСДРП(б) – РКП(б) основатель партии оставался всего лишь первым среди равных (если слово «первый» в условиях сложившейся летом 1917 г. традиции председательствования на заседаниях ЦК Я. М. Свердлова достаточно уместно), а вот в «рабоче-крестьянском правительстве» Ленин был и формальным председателем, и единственным безоговорочным лидером{707}. Это при том, что фактически вплоть до ранения Владимира Ильича 30 августа 1918 г. Совнарком оставался основным в Советской России органом власти.

К. В. Гусев справедливо заметил, что, «…выйдя из СНК, левые эсеры остались во ВЦИК, в местных советах, центральных и местных советских учреждениях»[11]. Развивая эту мысль, А. Л. Литвин сделал, на наш взгляд, недостаточно обоснованный вывод: «Уход из Совнаркома казался политически беспроигрышным шагом. Да, ПЛСР потеряла свое весьма скромное представительство в правительстве, но осталась во ВЦИК, коллегиях наркоматов и ВЧК, в местных советах. Так что в случае, если бы ленинская тактика “передышки” имела бы успех, партия ничего или почти ничего не теряла. Но случись, что ставка на умиротворение Германии была бы бита, позиции левых эсеров, самой логикой вещей возвращенных в правительство (с учетом большевистских традиций о какой-либо логичности данного посыла говорить не приходится. – С.В.), усилились бы стократ – именно им пришлось бы взять на себя и оборону, и иностранные дела. Да и премьерство Ленина оказалось бы под вопросом»{708}.

На наш взгляд, в нормальной парламентарной республике расчет левых эсеров мог бы оправдаться, однако наша Советская республика не укладывалась в общую схему. Примечательно, что выход левых эсеров из ленинского правительства признала позднее ошибкой сама М. А. Спиридонова: «Мы хорошо сделали, что отказались ратифицировать мирный договор, но то, что мы вышли из Совнаркома, было большой политической жертвой. Может быть, мы этим нанесли большой удар нашей революции, потому что, если бы мы продолжали участвовать в центральной власти, ряд того, что было сделано большевиками, не был бы сделан»{709}.

Политическая демонстрация левых эсеров, скорее всего, вызвала у В. И. Ленина неоднозначную реакцию. С одной стороны, Совнарком, будучи однопартийным, представлял собой лучший для его председателя инструмент власти. С другой – вождь большевиков политические демонстрации не терпел. Стандартная реакция четко прослеживается по его более позднему, от 12 октября 1918 г., посланию в Президиум Московского Совета рабочих и красноармейских депутатов. Ленин вычитал в выписке из заседания президиума от 7 октября, что руководители Моссовета, не получив ответа на свой запрос в Наркомат по просвещению РСФСР о необходимости производства и предоставления Моссовету бюстов видных революционеров и деятелей культуры и искусства, «вынужден» был «снять с себя ответственность» за установку бюстов к первой годовщине Октября. Владимир Ильич пришел в ярость и написал членам Президиума Моссовета, что подобным образом «…поступают капризные барышни» и «глупенькие русские интеллигентики», «а не опытные политики». «Ответственность вы с себя не снимете, а втрое усилите. [… ] Вы должны были бороться за свое право», – наставлял товарищей вождь большевиков. Председатель Совнаркома написал в заключении своего послания: «Простите за откровенное выражение моего мнения и примите коммунистический привет от надеющегося, что Вас проучат тюрьмой за бездействие власти, и от глубоко возмущенного Вами Ленина»{710}.

Симптоматично, что 11 апреля «Знамя труда» опубликовало сообщение о выходе из ЦК ПЛСР А. М. Устинова вследствие «принципиальных разногласий по вопросам выхода из Совета Народных Комиссаров, о партизанской войне на фронте, а также по вопросу об отношении ЦК партии к ратификации мирного договора»{711}. Алексей Михайлович, судя по всему, прекрасно сработался с Владимиром Ильичом и заразился от него стойким неприятием политических демонстраций.

Вопрос об отношении к выходу из Совнаркома стал центральным на состоявшемся в Москве 17–25 апреля 1918 г. II съезде ПЛСР. В работе съезда участвовало 58 человек, представлявших 61 651 члена партии из 28 губерний. Руководящее ядро ПЛСР раскололось. М. А. Спиридонова, А. Л. Колегаев, А. М. Устинов, М. А. Левенсон оценивали выход левоэсеровских представителей из ленинского правительства как ошибку (это подчеркивали впоследствии советские историки), а Б. Д. Камков, И. З. Штейнберг, В. А. Карелин и Д. А. Черепанов – напротив, считали выход из Совнаркома шагом единственно логичным и возможным.

М. А. Спиридонова прямо заявила: «Уходом от власти мы предали крестьянство. Выявление нашей революционной позиции в вопросе о войне не собрало нам массы: они остались за большевиками, которые