Холодная вечность - Ирина Малаховская-Пен

– Да. – Надя водила пальцем по стеклу. Скоро вечер. Пойти к Костику? Надя знала, что обязательно пойдет. Там она чувствовала себя больше в своей тарелке, чем дома. С ним можно быть собой. Ну, почти. – Знаю, мам. Правда. Всё я знаю. И что родители не те, кто родил, а те, кто воспитал. Не волнуйся. Соня просто злобная завистливая дура. Своих нет детей, вот и бесится.

– Но ты с ней всё равно поосторожнее. Она ведьма. Серьезная.

– Я помню. Я пойду?

– Конечно, конечно, Надюша. – обрадованно засуетилась мать. Слишком обрадованно. Аж противно. Надя быстро натянула сапоги, пальто и выбежала из дома. Родители… нет, ну что она может сказать о них плохого? Ничего, конечно. Ничего, кроме слов благодарности.

Наде было года три, когда она попала к цыганам. Девушка плохо помнила себя до того времени. В её памяти она была уже маленькой цыганочкой в таборе. Кажется, её просто забрали со двора, где мать оставила девочку на минуту без присмотра. В таборе Надю научили петь, танцевать, выпрашивать деньги – это было самое веселое. И семь нескучных, но очень непростых лет, она прожила в таборе, скитаясь по Сибири и чувствуя себя настоящей цыганкой. Надя надеялась, что цыгане её любят. А потом заболела. Какое-то время семья заботилась о ней, пытаясь поднять на ноги травами и настойками. Но Надя всё кашляла и кашляла, с трудом ходила, и уж совсем не могла быть полезной. Табор стоял рядом с Запрудным на большой поляне. Цыгане посовещались, и разумно решили, что брать девочку с собой в дорогу хлопотно для них, и опасно для неё. Надю отвезли к рынку, и посадили на ступеньки, завернутую в одеяло. Голова у неё горела и кружилась, и не было даже сил заплакать. Почему они хотя бы не отвезли её к больнице, а бросили, где им было удобно? Рассчитывали на то, что рынок – людное место? Наде казалось, что её просто оставили умирать. Плакать очень хотелось. От страха, отчаяния, ненужности. От дурноты, в которой она пребывала уже довольно давно, и никак не могла привыкнуть. Надя тогда закрыла глаза, а очнулась, когда чьи-то сильные руки подхватили её вместе с одеялом, понесли и уложили в мягкое сено на телеге. Сначала ей снова стало страшно, а потом Надя поняла, что так устала бояться. И ещё она устала болеть. И на неё навалилось безразличие, и стало совершенно всё равно, куда везут её на телеге. Умереть бы скорее, вот и всё. И пусть везут, куда хотят. Всё равно она никому не нужна. Так зачем жить?

Следующее пробуждение Нади было в тёплом доме, в чистой рубашке на чистом белье. Не успела она проснуться, как около постели оказалась женщина с кружкой дымящегося отвара. У женщины были добрые глаза, но какие-то уж больно тоскливые. Она помогла Наде приподняться, и сказала:

– Выпей скорее! Слава Богу, пришла в сознание. Если бы не пришла, то мы бы тебя не напоили никак.

– А что это?

– Это лекарство. Оно тебя поднимет на ноги через пять минут. Буквально!

Надя засмеялась, и страшно закашлялась. Начала задыхаться. Тогда женщина насильно влила в неё отвар. Ну, и ради Бога. Вот наивная. Да её больше месяца травами пичкали, а она всё чахла, и хирела. А тут через пять минут… смешно! Провалившись в забытье, девочка думала, что лежать на мягкой постели так приятно. Хоть умрет в человеческих условиях, а не на тряпье в кибитке. А через час Надя проснулась совершенно здоровой. Смогла встать, умыться, одеться. Познакомилась с людьми, которые её подобрали. Юля и Василий были хорошими, добрыми, ничего от неё не требовали. Просто любили. Василий ездил в райцентр и привозил Наде всё, что она хотела. С самого начала очень её баловал. У Нади была одна обязанность: называть новых людей мамой и папой. Для неё, цыганки с семилетнем стажем, это не составило никакого труда. Также, как и выпрашивать подарки у папы Васи. В чём, в чём, а в этом Надя была специалистом. Юля научила девочку читать, и Василий привозил из Запрудного книги. Звал Надю с собой, прокатиться в райцентр, но одна мысль об этом повергала её в ужас. Ей казалось, что выехав из деревни, она снова окажется в таборе, где её заставят добывать деньги. Что снова заболеет, и окажется брошенной на ступенях у входа в рынок. Никакие уговоры не помогали, и девочку оставили в покое. Тем более, что сидеть совсем сложа руки ей не позволяла совесть, и она с радостью училась рукоделию, и помогала маме Юле. Шло время, Надя росла в своей прекрасной приемной семье. Ни в чем не нуждалась. Гуляла по деревне, по лесу, ходила к озеру. Вот только, почти всегда одна. Когда была маленькой, была одна, потому, что в селе не было ровесников. Это было странно, она пыталась приставать с разговорами к родителям, но те только грустно улыбались. А когда Надя выросла, она поняла, что своей в деревне так и не стала. Люди воспринимали её, как приемыша. Инородное существо, которому никто, кроме Васи и Юли, не был рад. Терпели. Мирились. Как с неизбежным. Надя толком не понимала, ни почему её недолюбливали, ни почему местным пришлось смириться с её появлением. Она знала только, что у её родителей был сын. И что он трагически погиб. А больше ничего не знала. Всё было окутано какой-то завесой. Непрозрачной. Знала она также и то, что две ночи в году: 22 сентября и 22 марта вся деревня запиралась в домах ещё до наступления сумерек, и никто никуда не выходил до рассвета. А по деревне тут и там раздавались жуткие звуки. Но в остальное время можно было спокойно гулять в лесу и ходить на озеро. И даже купаться в тёплую погоду. Надя была довольна своей жизнью. То, что с ней произошло, казалось гораздо более удачным развитием событий, чем умереть на улице от воспаления легких, или кочевать в таборе до конца дней своих. Вот только одно её смущало: в таборе Надю уже давно взяли бы замуж, и она бы родила, наверное, семь чумазых цыганят. А тут мало того, что парни её сторонились. Считали пришлой, сколько бы лет она тут не жила, так ещё и дети в Позднем были табу. Ну, тут-то как раз всё было ясно: Надя давно заметила, что люди в деревне не стареют. И если будут появляться новые дети, то скоро