Эликсир. Парижский парфюмерный дом и поиск тайны жизни - Тереза Левитт

он помещал в трубку кристалл кварца или слюды и смотрел: что выходит с другой стороны? По мере того как используемые им образцы становились все тоньше, их все труднее было закреплять в нужном положении, и тогда Био решил заполнить трубку прозрачной жидкостью: ведь она помогла бы удержать кристаллики внутри. Одной из жидкостей, которые он выбрал, стал терпентин, – и именно это подвело ученого к наблюдению, которое не давало ему покоя все оставшиеся годы его жизни (оказавшейся исключительно долгой).

Био заметил, что терпентин сам по себе – еще до того, как в него помещают кристалл, – почему-то вызывает вращение плоскости поляризации света. Правда, этот эффект был слабым, но Био попытался усилить его, взяв трубку большей длины – около 16 сантиметров, – так чтобы свету было где разогнаться, проходя через толщу терпентина. Теперь эффект уже не оставлял никаких сомнений, хотя и приводил в оторопь. Ведь, в отличие от кристаллов, имеющих четкую решетчатую структуру, терпентин – обычная, однородная жидкость, не обладающая никакой особой структурой. Озадаченный Био принялся испытывать другие эфирные масла, чтобы узнать, не наделены ли и они теми же свойствами. И свойства эти обнаружились, в частности, у эфирных масел лавра и лимона и у спиртового раствора натуральной камфоры. Тогда Био заключил, что какова бы ни была та сила, что вызывает вращение света, она должна исходить из самих молекул 36. Он дал ей название: молекулярная вращательная сила (по-английски ее обычно называют оптической активностью).

Био рассудил, что если вращательная способность – свойство самой молекулы, тогда оно должно сохраняться у нее не только в жидком, но и в газообразном состоянии. Он хотел провести опыт, чтобы проверить эту гипотезу, но, для того чтобы увидеть интересовавший его эффект, требовалась чрезвычайно длинная трубка. По его подсчетам выходило, что длина трубки должна быть не менее 30 метров, а чтобы вместить аппарат подобной величины, необходимо очень большое помещение. Но где же его найти? И тут пришел на помощь Лаплас, имевший кое-какие полезные связи. Он с давних пор являлся членом Палаты пэров, которая заседала в Люксембургском дворце 37. И в 1817 году он договорился о том, чтобы Био позволили провести эксперимент в дворцовой оранжерее, куда ставили на зиму кадки с апельсиновыми деревьями. Био приступил к делу летом: соорудил огромную светонепроницаемую трубку, державшуюся высоко над землей при помощи целой системы деревянных помостов и подпорок. У одного конца трубки Био поставил большой котел, чтобы нагреть терпентин до газообразного состояния. Когда все было подготовлено, он привел двух ассистентов, которые должны были помочь с наблюдениями.

Терпентиновый пар как раз начал сгущаться, и Био уже готовился увидеть первые результаты, когда вдруг все пошло наперекосяк. И газ, и жидкий терпентин загорелись, котел взорвался и крышка, сорвавшись с него, пролетела через всю оранжерею. Био с ассистентами в ужасе смотрели на столб огня, поднимавшийся от котла до самого потолка. Вот уже пламя охватило доски у них над головами на недосягаемой высоте. Все пропало – оставалось лишь оповестить пожарных. По счастью, они дежурили неподалеку и сумели быстро потушить пожар, не дав ему окончательно поглотить все здание. Никто не пострадал, причиненный ущерб власти списали на “непредвиденные последствия научного эксперимента” и не стали требовать от Био возмещения 38. Но все равно случившееся стало катастрофой. От оборудования остались одни обломки, Лаплас разозлился, и, разумеется, о проведении дальнейших экспериментов в стенах Люксембургского дворца и речи быть не могло.

Итак, Био ненароком едва не сжег Палату пэров, но в ту пору не это было самым неприятным событием в его жизни. Хуже было то, что он сделался публичным лицом проигравшей стороны в чрезвычайно важных и громких научных дебатах тех дней. Споры шли о том, что такое свет: поток частиц или волна? Большинство физиков от Ньютона до Лапласа представляли свет в виде потока частиц, и Био в ранних работах тоже пользовался их терминологией, упоминая иногда “молекулы” света. Поначалу это не вызывало никаких возражений, но стало проблемой, когда молодой физик Огюстен Френель выдвинул гипотезу, что свет на самом деле – это волна с продольными колебаниями. В таком случае при поляризации все колебания происходили вдоль одной плоскости. Это показалось более простым и изящным объяснением, чем Ньютоновы удлиненные “стороны”, однако поставило под угрозу всю ньютоновскую теорию, которую развивали Лаплас и его ученики 39. Они выдвинули на передний край Био, и следующие десять лет он ожесточенно спорил с Френелем на тему истинной природы света. Причем на этом корпускулярно-волновом фронте он стал бойцом поневоле. Сам Био признавался, что лично ему безразлично, является ли свет потоком частиц или волной, потому что это никак не влияло на ту работу, которую он проводил, изучая оптическую активность. Но ему уже трудно было выйти из игры, в которую его впутали, причем в роли главного представителя той стороны, которая у всех на глазах проигрывала спор.

Био потерял авторитет, и истинный масштаб этого карьерного краха стал очевиден в 1822 году, когда в Академии наук появилась вакансия постоянного секретаря отделения математических наук. Био в душе мечтал об этой должности и надеялся, что поддержка Лапласа обеспечит ему нужное число голосов. Однако Лаплас наотрез отказался помогать ему, и Био воспринял последовавший проигрыш как крайнее унижение. Тогда он махнул на все рукой и, по сути, прервал научную карьеру. Коренной парижанин, он насовсем уехал из столицы и купил разрушенный замок в Нуантеле в долине Уазы. Именно в Нуантель его когда-то давно, еще до знакомства с Лапласом, отправили преподавать в высшей школе, и там все еще жили родственники его жены, Габриэль Бриссон. О своем новом доме Био говорил так: “Маленькое имение, в котором я сам себе господин”. Ему пришлась по нраву тихая жизнь в сельской глуши, он даже стал мэром своего крошечного городка, насчитывавшего всего около 200 жителей. Перестал публиковаться. Не появлялся на еженедельных заседаниях Академии наук 40. И хотя за ним сохранились все академические должности, он подыскал себе преемников, которые подменяли его так часто, как только было возможно.

В Париже коллеги могли только гадать: уж не настигло ли Био нервное расстройство? Быть может, он совсем забросил науку? Но нет, он трудился все так же усердно, как и раньше, и вернулся к самому, по его мнению, важному вопросу, с которым столкнулся в ходе прежних опытов: почему эфирные масла некоторых растений вызывают вращение плоскости поляризации света? Он был убежден, что вращательная способность свидетельствует об определенном