Среди Трусеров. Путешествие по растущему американскому конспирологическому подполью. - Jonathan Kay

Как и все популисты, сторонники Движения чаепития подозрительно относятся к власти и влиянию, а также ко всем, кто ими обладает. В их список главных злодеев входят крупные банки, спасенные государством корпорации, Джеймс Кэмерон (чей фильм «Аватар» воспринимается как завуалированное осуждение американских вооруженных сил), а также колледжи и университеты (причем чем они престижнее, тем большее зло из себя представляют). Их идеологическими героями тем временем становятся люди, которые либо критикуют Вашингтон, находясь за пределами его стен (как Сара Пэйлин), либо уже мертвы (как Рональд Рейган) — и, следовательно, защищены от порочащего влияния власти.

Экономические потрясения, начавшиеся в последний год президентства Буша, тяжелым бременем довлеют над Движением чаепития и его мероприятиями: практически каждый разговор так или иначе сводится к безработице. Вторя популистскому пылу, охватившему страну во время экономических неурядиц конца девятнадцатого века — когда гринбекеры, сторонники свободного серебра и биметаллисты дружно ополчились на копивших золото богачей в Нью-Йорке и Лондоне, — здесь ведется немало мрачных разговоров о банковской системе и тех, кто ею управляет.

Аналогия между популистскими движениями девятнадцатого века и феноменом Движения чаепития в некотором смысле правомерна: и те и другие выступали за вдохновленную конституцией контрреволюцию, которая расширила бы права и возможности простых трудящихся, сбросив мертвую хватку паразитирующих на обществе плутократов. И все же между ними есть множество серьезных различий. Популисты Великих равнин и южных штатов конца XIX века позиционировали свое движение как борьбу сельских йоменов, производивших реальные блага — древесину, руду, продукты питания, — против городских жителей, которые только и делали, что считали золото да торговали акциями. Эту популистскую субфилософию американские историки называют «производственничеством». Ее суть прекрасно отражена в речи Уильяма Дженнингса Брайана о «золотом кресте», произнесенной на национальном съезде Демократической партии в 1896 году: «Сожгите ваши города и оставьте наши фермы — и ваши города снова вырастут словно по волшебству; но уничтожьте наши фермы, и трава прорастет на улицах каждого города в стране».

Еще в период рецессии 1980-х и 1990-х годов «производственничество» находило выражение в антияпонском протекционизме, кампании Росса Перо и рекламных образах пикапов, где гордые американские рабочие — члены профсоюзов — противостояли зарубежным потогонным фабрикам. Слабые отголоски этого присутствуют и в Движении чаепития: Сара Пэйлин, в частности, любит наполнять свои речи славословиями в адрес простого рабочего человека, которые звучали бы вполне уместно и сто лет назад. (Неслучайно крупнейшая популистская фигура нашего поколения родом с Аляски — одного из немногих мест в Америке, где экономика все еще держится на отраслях, требующих тяжелого физического труда, таких как добыча нефти и рыболовство.) Но в большинстве своем подобные призывы устарели: Америка больше не производит много изделий из стали и дерева. Да и значительная часть того, что она все-таки производит, сваривается роботами или собирается с полей нелегальными иммигрантами. Большинство сторонников Движения чаепития, как и большинство современных американцев в целом, — это хорошо образованные городские офисные служащие: консультанты, администраторы сферы здравоохранения, ипотечные брокеры. В отличие от фермерства и других суровых занятий, романтизировать такие профессии довольно трудно.

Еще одно важное отличие кроется в преобладающем отношении к капитализму. В 1890-х годах популисты обычно требовали государственного вмешательства, чтобы защитить сельский уклад жизни от хищничества монополистов и банкиров. В программе Популистской партии 1892 года, в частности, заявлялось, «что власть правительства — иными словами, народа — должна быть расширена». Манифест призывал к усилению профсоюзов, национализации железных дорог и увеличению денежной массы.

Сторонники же Движения чаепития, напротив, безоговорочно принимают капитализм. Они согласны с преамбулой к программе Популистской партии 1892 года, в которой провозглашалось, что «плоды труда миллионов беззастенчиво разворовываются для создания колоссальных состояний [теми, кто] презирает Республику и подвергает опасности свободу». Но в роли воров они видят вашингтонских налоговиков, а не железнодорожных баронов. Показательный момент произошел, например, в апреле 2010 года, когда Комиссия по ценным бумагам и биржам (SEC) предъявила Goldman Sachs обвинения в гражданском мошенничестве, связанном с продажей секьюритизированных ипотечных ценных бумаг, — именно такой шаг заставил бы ликовать популистов былых времен. Вместо этого многие сторонники Движения чаепития осудили эти действия как очередное проявление «социализма в стиле Обамы». По словам одного из авторов ВорлдНэтДэйли, «иск SEC — это часть популистской кампании по демонизации банков и Уолл-стрит, предпринятой демократами в попытке вернуть голоса независимых избирателей и ультралевых». Точно так же в мае 2010 года, когда многие американцы клеймили компанию BP после пожара и разлива нефти на платформе Deepwater Horizon, только что выдвинутый кандидатом в Сенат США от республиканцев Рэнд Пол назвал подобную критику «антиамериканской».

Самодовольная левая точка зрения на Движение чаепития заключается в том, что его участники — не кто иные, как контуженные расисты. (По словам Джанин Гарофало: «Дело вовсе не в налогах. Они понятия не имеют, в чем был смысл Бостонского чаепития. Они вообще не знают своей истории. Все дело в ненависти к чернокожему в Белом доме».) Но в Нэшвилле я почти не увидел тому подтверждений.

Правда, конференц-зал представлял собой практически сплошное море из шестисот белых лиц среднего возраста: за весь съезд я насчитал всего четырех чернокожих. Но двое из них в итоге выступили с трибуны — в том числе вашингтонская медиаперсона Анджела Макглоуэн, сорвавшая бурю оваций своей зажигательной речью.

Большинство активистов Движения чаепития действительно не доверяют Бараку Обаме, но вовсе не из-за цвета его кожи. Вместо этого они ухватились за него как за живое воплощение разрастания государственного аппарата, происходящего в Америке со времен Нового курса, и упадка американского влияния на мировой арене — иными словами, как за полную противоположность Саре Пэйлин. Федеральные расходы, как они справедливо отмечают, резко возросли за годы его пребывания у власти, приближая Америку к европейской модели высоких налогов и щедрых госрасходов, дополненной всеобщим здравоохранением.

Многие сторонники Движения чаепития в Нэшвилле шли еще дальше, уверяя меня, что Обама — марксист, ненавидящий капитализм, что он намеренно пытается подорвать статус Америки как сверхдержавы, что у него есть тайный план продать Израиль арабам или даже что он тайный мусульманин, вступивший в сговор с Ираном. Строя свои обвинения, они часто цеплялись за мелкие символические жесты: решение Обамы поклониться саудовскому королю Абдалле и японскому императору Акихито, отсутствие значка с американским флагом на его лацкане во время предвыборного мероприятия в 2008 году, тот факт, что в