Среди Трусеров. Путешествие по растущему американскому конспирологическому подполью. - Jonathan Kay

его воображения и твердостью характера. От Декларации независимости и Билля о правах до Прокламации об освобождении рабов и речи Мартина Лютера Кинга «У меня есть мечта» — это представление неизменно лежит в самой основе американского национального самосознания.

Это вдохновляющая картина. Но в то же время и эмоционально изматывающая, ведь она делает каждого американца единственным виновником собственных неудач.

В любом обществе, предшествовавшем Американской революции (да и сегодня во многих незападных странах), жизнь человека во многом определялась факторами, которые он не мог контролировать: старшинством по рождению, происхождением, кастой, гильдией, религиозными предписаниями и превратностями природы, сулившими то изобилие, то голод. Каждое важное решение в его жизни — на ком жениться, где жить, какую профессию выбрать — принималось другими людьми: родителями, священниками, старейшинами клана.

Современный западный человек содрогается при мысли о подобных ограничениях. Однако важно помнить, что они по крайней мере помогали сохранить толику достоинства тем, кто находился на самых нижних ступенях общества. У индийского чистильщика отхожих мест или уборщика трупов из низшей касты в XIX веке могли быть все основания проклинать свою долю «неприкасаемого», но он не мог чувствовать себя ответственным за то, что не сумел подняться по социальной лестнице: правила, преграждавшие ему путь, были четко сформулированы и поддерживались самым настоящим заговором высококастовой элиты. В Америке же неудачникам некого винить, кроме самих себя. И потому иллюзия того, что они противостоят какому-то всемогущему корпоративному или государственному заговору, приносит облегчение: она снимает клеймо неудачника, заменяя его психологически более переносимым чувством гнева.

Американская культура индивидуализма способна подтолкнуть к конспирологическим социальным фантазиям даже самых успешных граждан — хотя и по причинам, связанным скорее с политикой, нежели с личными достижениями.

На бумаге Соединенные Штаты могут казаться страной свободы. Однако, как уже говорилось в первой главе, в реальности Америка XXI века — это место, где граждане ограничены практически во всех сферах человеческой деятельности. Либертарианский общественный договор, который был вполне реален в пасторальном обществе фронтира в годы становления Америки, выглядит анахронизмом в сегодняшнем индустриальном, густонаселенном обществе потребления, где от государства требуют регулировать торговлю между незнакомцами на триллионы долларов, защищать более трехсот миллионов человек от преступности, обеспечивать всеобщую грамотность, предотвращать эпидемии, спасать вымирающие виды животных, контролировать радиоэфир, поддерживать на плаву терпящие крах банки, заботиться о бедных и стариках, а также содержать континентальную сеть дорог общего пользования и аэропортов. С самого момента создания Америки технический прогресс и усложнение общества не оставляли политикам иного выбора, кроме как систематически урезать те индивидуальные свободы, которые гордые американские йомены былых времен принимали как должное, — процесс, который передал большую часть нашей жизни в руки государства, корпораций и даже машин.

Популистская конспирология процветает в Америке отчасти потому, что она помогает разрешить когнитивный диссонанс, порожденный пропастью между теорией и практикой либерализма — между идеалами, заложенными в национальных мифах Америки, и повседневной реальностью. (В этом отношении она следует модели конспирологического типа «несостоявшегося историка», рассматриваемого в типологии следующей главы.) Если бы не злонамеренные происки той или иной клики, гласит эта фантазия, мы могли бы повернуть вспять национальную машину времени к золотому веку либертарианства времен фронтира.

В экономической сфере популистская конспирология также служит отдушиной, когда народное недовольство закипает из-за вопиющего имущественного неравенства, корпоративного произвола и катастрофических экономических кризисов — причем популистское восстание 1890-х годов и самые радикальные элементы сегодняшнего Движения чаепития служат наиболее очевидными историческими вехами, обрамляющими это явление.

В Европе и других частях света подобное недовольство обычно находит выход в марксизме и его различных революционных ответвлениях. Но, как отметил Майкл Казин в «Популистском убеждении», американцы уже пережили свою революцию в самом акте создания государства. И потому они пропускают свой классовый антагонизм сквозь реакционную призму. Как пишет Казин: «Разумеется, популизм встречался и в истории других стран... Однако популизм в Соединенных Штатах выдвинул уникальное притязание: якобы власть предержащие попирают оснополагающий символ веры нации, который обязан чтить каждый ее житель... Таким образом, радикальные преобразования, проводимые в других обществах под знаменами социализма, фашизма и антиколониализма, невозможны в Соединенных Штатах — одновременно самой идеалистической и самой консервативной стране на земле».

В общих чертах популизм американского толка (особенно его левое крыло, преобладавшее до конца 1940-х годов) разделяет некоторые черты марксизма в том смысле, что оба они предполагают эпический конфликт между элитой общества и трудящимися массами. Однако в то время как марксисты представляют борьбу между жестко определенными классами как извечный, определяющий аспект капитализма, популисты этого не делают. Верные евангелическому духу, они рассматривают даже худшие злоупотребления как следствие деятельности конкретного типа капиталистов-хищников (и их политических пособников), чье разлагающее влияние на экономику может быть устранено с помощью одухотворенных коллективных действий, что вернет американскому капитализму его первозданное благодатное состояние. В отличие от многих европейцев, сохраняющих пережитки докапиталистического классового сознания, даже самый бедный американец верит, что может разбогатеть, — если только Большое правительство и коррумпированные корпорации уйдут с его дороги.

Процитирую одного из моих корреспондентов, Рика Хайдрика из Пенрина, штат Калифорния: «[Наш популизм] — это не популизм прошлого, который часто искал социалистические рецепты. Это новый популизм, ищущий свои утраченные конституционные свободы. Либерализм привел к созданию раздутого, бесчувственного правительства. Противоядие Обамы — это гиперлиберализм. Его естественный инстинкт во время рецессии — создавать государственные рабочие места, вместо того чтобы уйти с дороги людей, пытающихся жить собственным умом. Он не способен мыслить иначе, поскольку никогда не пробовал жить в иных условиях. Прогрессивный либерализм и конституционный консерватизм диаметрально противоположны друг другу — как вода и масло. Их невозможно смешать, хотя большинство людей в нашей стране тщетно пытаются это сделать, ослепленные элементарным непониманием этих политических философий, серьезно пострадав от десятилетий пренебрежения этими вопросами. Они начинают осознавать атрофирующие и пагубные последствия прогрессивного либерализма, из-за которого они позволили обмануть себя суррогатами свободы и независимости — социальной справедливостью и государственными пособиями».

Пожалуй, самым чистым примером такого популизма на современной американской сцене является ведущий телеканала FOX News Гленн Бек. Летом 2010 года Бек опубликовал конспирологический роман «Окно Овертона», в котором злодейский заговор правительственных чиновников, магнатов с Уолл-стрит и транснациональных корпораций стремится посеять семена всемирной корпоративной тирании, устроив в Лас-Вегасе ядерный теракт под чужим флагом. В весьма красноречивой речи одна из героинь романа говорит собравшейся толпе, что их миссия — «восстановить то, что было забыто [в Америке]. Восстановить. Не адаптировать, не трансформировать... а восстановить».

«Не дайте себя обмануть, — продолжает она. — „Трансформация“ — это просто красивое слово для