Белые рабы. Последние голоса - Эльбруз Аксой

территории, и теперь их дети и внуки вспоминают, что им доводилось слышать в семье: «Мою маму продали нашим!», «Я не помню, чтобы она говорила по-черкесски!», «Родственники к нам никогда не приезжали!», «Она ничего не рассказывала о себе, говорила только, что она черкешенка!»

Свидетель рассказывал, как его сестра, благодаря родственнице во дворце, устроилась на службу в гарем. Свободная черкесская женщина, которая считала служение во дворце важным карьерным шагом, вместе с братом оказалась вовлеченной в торговлю рабами. Сначала они приобретали рабов для гарема, но со временем расширили круг клиентов и начали поставлять белых рабов в дома высшего сословия:

Если спросить у родственников, они бы категорически это отрицали, но их прабабушки и дяди зарабатывали на продаже рабов. На самом деле в этом нет ничего постыдного! Они забирали девушек из бедных семей и отправляли в гарем, а если не в гарем, то в богатые особняки, чтобы девушки жили лучше, чем в деревне, и открывали для своих деревенских семей новые возможности в Стамбуле.

Благодаря влиянию, которым обладали женщины в гареме, их родственники-мужчины часто становились служащими во дворце. Фразы, начинающиеся с «Отдана во дворец…», заканчивались указанием на то, что девушка была дочерью бея или свободного крестьянина, тогда как фраза «Продана во дворец…» обозначала, что эта девушка была рабыней.

…Атике Наджие Ханым была из черкесской семьи, поселившейся в районе Адапазары, и Кабасакал Мехмед-паша посетил этот район, набирая рабынь для дворца. Он заехал в ее деревню, и Наджие Ханым настойчиво упрашивала его, чтобы ее доставили во дворец Йылдыз, так что ее обеспеченный отец был вынужден ей это разрешить. Она стала пятой женой Абдул-Хамида II и матерью двух его последних детей.

Связи, устанавливаемые через женщин в гареме, часто приводили к тому, что их родственники занимали высокие должности во дворце и в государственных учреждениях. Так, отец Джавиде Ханым, главной служанки гарема, черкес Хаджи Махмуд-эфенди, стал начальником протокольного отдела.

Использование родственных связей через рабынь и свободных девушек для установления отношений с двором было широко распространено в то время и не вызывало осуждения. При этом тем, кто через рабство пытался установить связь с династией, приходилось идти на разрыв своих прежних социальных связей. По свидетельству респондента, девушки, переданные или проданные в дома стамбульской знати, в конечном итоге настолько ассимилировались, что забывали родной язык.

Из гарема или домов Стамбула эти девушки возвращались в свои деревни спустя некоторое время как стамбульские дамы, не говорившие на черкесском языке. Моя мать с сожалением рассказывала, что подруга, вышедшая замуж в Стамбуле, могла говорить на родном языке всего две-три фразы, когда через пятнадцать лет вернулась в деревню, хотя на момент отъезда знала только черкесский язык!

Следует отметить, что не все дети, отправляемые ко двору, были рабами, и не все отправлялись для того, чтобы служить рабами или рабынями. Многие являлись ко двору к своим родственникам, чтобы получить соответствующую подготовку и работу через связи, которыми обладали их родственники.

В одном рассказе говорится, что первая жена последнего османского султана Мехмета VI Вахидеддина, а также последняя первая леди империи Эмине Назикеда Кадын-эфенди (1866–1941) была из знатной семьи абхазов. Маленькую принцессу и ее сестер доставили во дворец к сестре султана Джемиле во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Там Эмине получила свое второе имя – Назикеда, там же познакомилась со своим будущим мужем – на то время еще не султаном, а шехзаде (сыном правителя, его наследником. – Прим. ред.) – Мехмедом Вахидеддином. Эмине Назикеда выросла красивой высокой девушкой с карими глазами и роскошными каштановыми волосами. Во дворце султанши она получила достойное воспитание, хорошо играла на фортепиано и была великолепной наездницей. Шехзаде влюбился в нее с первого взгляда и попросил свою сестру Джемиле отдать ему эту девушку. Однако Джемиле поставила условие, что отдаст брату красавицу, только если он женится на ней.

Собеседник также рассказал, что в 1911 году запрет на работорговлю некоторыми черкесскими беями был встречен с большим неудовольствием. Зато в отдельных регионах указ вызвал огромную радость у рабов, и они обратились к кадию (мусульманскому судье), чтобы получить свободу законным путем. Однако, когда стало ясно, что указ запрещает только торговлю рабами, но не отменяет самого рабства, радость этих людей быстро угасла.

При этом беи критиковали закон, не только опасаясь финансовых потерь, но протестуя против нарушения обычаев и предрекая рост социальных конфликтов. В Сивасе после обнародования указа 1911 года один бей, у которого было всего три раба, якобы воскликнул после пятничной молитвы: «Этот указ султана здесь не пройдет! Рабовладение – наш обычай, мы кормили этих рабов годами, и никто не сможет запретить нам держать рабов!» И другие беи его поддержали.

Зато большинство рабов боялись даже подать голос. Правда, бывали случаи, когда отдельные рабы пытались бежать от хозяев или вступали с ними в конфликт, однако массовых восстаний рабов не происходило.

Рабы, конечно, молчали! Раньше даже свободные крестьяне, когда подходили к хозяину, старались проявить почтение и вежливость, будто они тоже рабы. Где уж рабам проявлять неповиновение хозяину – их бы сразу наказали! Хозяева даже не называли рабов по именам, а говорили «мыр», то есть «этот». Старые времена были плохи, и слава Богу, что теперь хозяев и их власти больше нет…

В Азизие после оглашения указа рабы собрались в одном доме и провели два напряженных дня, обсуждая, как им действовать:

Рабы разделились на две группы: одни были готовы бороться за свободу насильственным путем, а другие предпочитали дождаться решения хозяев и действовать соответственно. Те, кто пришел из деревень, где рабство было особенно жестоким, были более склонны к насилию, тогда как те, кто прибыл из деревень с менее строгим обращением, склонялись к примирению и компромиссу с хозяевами.

В то же время уважаемые беи собрались в доме Лоджа Махмута-эфенди, который также был мэром Азизие, чтобы обсудить ситуацию и предпринять меры для смягчения последствий официального запрета торговли рабами в регионе. В конце концов беи написали султану письмо, где в угрожающем тоне выразили свою озабоченность тем, что указ приведет к нарушениям общественного порядка в регионе, и заявили, что не будут нести ответственность за возможные беспорядки, призвав к поиску совместного решения проблемы.

В конечном итоге, хотя посредники между двумя домами предотвратили принудительное освобождение рабов, официально рабство так и не было отменено.

Я родился в 1922 году и жил в деревне до 1955 года. До 1960‑х годов в наших деревнях действовали законы беев. Наши старшие относились к ним с таким почтением, что в детстве я думал, что мы тоже были рабами этих беев! Честно говоря, я не преувеличиваю. Лишь повзрослев, я понял, что мы не были рабами. Так было у нас, а нашим друзьям из Дюздже почти не приходилось иметь дело с рабством и бейской властью, и когда я рассказываю им, они удивляются… В деревне был почти военный порядок, тех, кто не подчинялся, жестоко наказывали. Однажды из‑за вопроса чести в деревне убили человека, а потом вызвали жандармов, сказали, что убитый случайно выстрелил в себя, и дело было закрыто… Рабам было невозможно выступить против этого порядка. Свободные даже не могли ничего сказать, что уж говорить о рабах! Поэтому рабы искали способ бежать и спрятаться…

Но если так обстояли дела в сельской местности, то даже после 1911 года в Стамбуле