Белые рабы. Последние голоса - Эльбруз Аксой

в похищении болгарских, греческих и крымскотатарских девочек, несмотря на то что в 1858 году в Османской империи был принят закон, согласно которому за похищение детей присуждался год тюремного заключения.

Один респондент сообщил мне, что его бабушка добровольно приехала из Болгарии вместе с черкесами и, скорее всего, была болгаркой, хотя он сам точно этого не знал. Он рассказал, что черкесский бей относился к бабушке как к дочери и что бабушка не была продана, а вышла замуж, когда ей было 15–16 лет. Респондент также рассказал, что, хотя бабушка умерла еще в 1948 году, когда сам он в 1965 году собрался жениться на абхазке из Бурсы, внезапно снова возникли разговоры о его рабском происхождении, что его неприятно удивило. Рабство было несмываемым клеймом, которое в течение долгих лет мешало многим семьям строить благополучную жизнь.

Известный исследователь истории черных рабов Мустафа Олпак сказал об этом так: «Мой дед был рабом. Первое поколение живет, второе отрицает, третье исследует». Однако потомки белых рабов не были готовы к такой форме осознания. Вместо того чтобы исследовать прошлое своих семей, многие старались его забыть и больше никогда о нем не вспоминать. Стремление к забвению и игнорированию привело к тому, что мы имеем очень мало информации о рабах и рабынях, евнухах и наложницах Османской империи. За исключением немногих свидетельств европейских путешественников, эти идентичности остаются практически непроговоренными и незаписанными.

Некоторые мои собеседники утверждали, что османская власть была равнодушна к бедствиям переселившихся с Кавказа черкесов.

Они прибыли в таком нищенском состоянии, что и не спрашивайте, было ли это правительству вообще интересно! Люди даже крали скот из соседних деревень, поскольку голодали. Голод толкает на все что угодно! А еще были женщины, которые не могли заботиться об оставшихся без отцов детях и вынуждены были их продавать. Что еще им оставалось делать, если не продать одного, чтобы прокормить четверых, ведь иначе бы погибли все!

В начале 1940‑х годов жандармский офицер, часто посещавший деревню, купил рабыню за цену одного коня. По словам моего собеседника, он дал девушке новое имя, оформил ей удостоверение личности и взял в жены, после чего они переехали в Измир. Рассказчик сообщил, что жена никогда не говорила о своем рабском прошлом, не знала турецкого языка, но со временем его выучила и забыла черкесский, а ее жизнь ни в чем не была похожа ни на жизнь ее предков черкесов, ни на жизнь белых рабынь.

В начале 1940‑х годов в одной деревне в последний раз продавали рабов. Рассказчик, который провел среди рабов свое детство, отметил, что, общаясь с ними, выучил немало старинных песен и стихов, услышал множество интересных историй. «Рабы были особенными людьми, которые сохраняли и передавали по наследству древнюю культуру», – сказал мне он. По его словам, после продажи рабов и их отъезда из деревни черкесы утратили носителей культуры, и в некоторых деревнях уже не находилось тех, кто мог исполнять на пшине (аккордеоне) традиционные черкесские мелодии.

Один из респондентов уверял, что благодаря рабыне-черкешенке узнал множество песен, мелодий и танцев: «Если бы не она, я не обладал бы этим культурным наследием сегодня». Этот человек, ныне один из ведущих черкесских лидеров общественного мнения в Турции, также отметил, что современные быстрые танцы на самом деле являются разновидностью традиционных танцев, которые исполняли рабы:

Традиция танцевать на свадьбе черкесский танец, высоко прыгая и делая акробатические трюки, на самом деле берет начало от представлений, устраиваемых средневековыми шутами, которые таким образом развлекали своих хозяев…

Собеседники рассказывали мне, что черкесы из Косово, которые прибыли в Стамбул в 1950‑е годы, когда началась новая волна миграции из Югославии, не смешивались с другими черкесами. Богатые черкесы предпочитали держаться в стороне от городской общины из опасения, что рабское прошлое может стать причиной предвзятого к ним отношения. Браки же они заключали в основном с представителями других народов:

Когда люди из нашей деревни настойчиво спрашивали моего косовского черкесского патрона: «Как твоя фамилия?» – он смущенно отвечал: «Не знаю». Мы сразу решили, что он из рода рабов, и не проявили к нему симпатии. Подумать только, человек, который был рабом, в 1977 году имел большую фабрику, кормил 200 человек в Мертере, а для нашей деревни он оставался ничтожным рабом! Я оказался в неловком положении, и он больше не заходил в нашу деревню, а на фабрике избегал со мной встреч…

Другой интервьюируемый отмечал, что в 1960‑е годы, с увеличением миграции в крупные города, рабство исчезло. Рассказчик утверждал, что сначала из деревни уехали семьи бывших рабов, затем последовали другие рабы, и со временем там почти не осталось никого, кто мог работать. Он считал, что процесс индустриализации и урбанизации привел к исчезновению последнего из остававшихся в деревне белых рабов.

Женщина по имени Неджибе, которую в деревне называли рабыней, чтобы скрыть рабское прошлое, посещала свою деревню только в тех случаях, когда умирал близкий родственник. У нее были светлые волосы и голубые глаза, поскольку, кажется, она была из русских, хотя в районе все звали ее Черкес Тейзе и относились к ней с уважением, как к дворянке. Она умерла в 1972 году. Люди, которые у себя в деревнях считались людьми второго сорта, в новых домах именовались «Султанша», «Черкес-мама», «Белая красавица», «Черкес-бабушка» и жили в почете и уважении.

Моя мать умерла в 1978 году. После смерти первой жены мой отец остался с четырьмя детьми, и его друг в Адане сказал: «Давай найдем тебе черкесскую девушку, она будет заботиться о детях…» Мою мать забрали у хозяина, когда ей было 16 лет, и привезли сюда. Она плохо говорила по-турецки, и тетки смеялись, когда она пыталась говорить, а потому мама чаще молчала.

Когда она умерла, ей был всего 41 год, в наследство она оставила мне зеленые глаза, а моей сестре – светлые волосы…

Во многих домах бывшие рабы и рабыни испытывали большие неудобства в быту, поскольку близкие, чаще всего женщины, имели обыкновение попрекать их рабским прошлым.

Когда бабушка злилась, она говорила: «Мы купили тебя всего за пять монет!» Бедная мама что только не делала, чтобы ей угодить… Но когда бабушка оказалась прикованной к постели, мама, которую бабушка называла «дочерью рабов», ухаживала за ней пять лет.

Стремление белых рабов любой ценой покинуть родное село было проявлением страстного желания порвать с рабским прошлым и стать по-настоящему свободными. Эти рабы после продажи старались избегать возвращения в родные села, а потому для жизни в новых семьях обзаводились новыми идентичностями. В городах ситуация была более сложной. Турецкие писатели, такие как Халиде Эдиб, показывают в своих произведениях, что черкесские рабыни так и не смогли стать настоящими турчанками и даже мусульманками. В романе «Синекли Баккал» черкесская рабыня изображена писателем так:

Старая черкесская женщина не знала значения слова «религия», не могла правильно произнести имя пророка, и ей не хватало памяти, чтобы выучить молитвенные стихи. Она прожила в Стамбуле уже более пятидесяти пяти лет, а говорила по-прежнему так невнятно, что, можно сказать, по-турецки она вовсе не говорила.

Черкесские феодалы, которые привезли с собой 150 тысяч белых рабов, до 1940 года в основном распродали своих рабов, начав с тех, кто не был этническими черкесами, и это способствовало их отуречиванию. Потомки белых рабов, которых можно встретить в таких городах, как Малатья, Трабзон, Диярбакыр, Газиантеп, Невшехир и Каир, распространились по обширной