Белые рабы. Последние голоса - Эльбруз Аксой

Женщина сначала воспротивилась, но в конце концов была вынуждена оставить только самого младшего, остальных детей продали работорговцу в Анапе. Женщина вскоре умерла от тоски по детям, а оставшийся ребенок был сослан вместе с дядями в Синоп. Этот человек так и жил в Синопе и до самой смерти пытался отыскать братьев и сестру.

Выражение «отвезти на побережье» означало продажу в рабство и невозможность вернуться на Кавказ; эта фраза встречалась в рассказах моих собеседников неоднократно. Один из них рассказал, что, когда дед сердился на его шалости, он говорил по-черкесски: «Будешь плохо себя вести – я отвезу тебя на побережье!» Для этого человека, родившегося и выросшего в Центральной Анатолии, то есть далеко от моря, слово «побережье» стало пугающим воспоминанием, поскольку мальчик понимал, что для него оно обозначает нечто очень плохое.

В то же время десятки тысяч черкесских детей, осиротевших после массового переселения, были переданы в русские и казачьи семьи в качестве пленников. Там они русифицировались и были обращены в христианство.

Моя мать приняла двух черкесских сирот, девочку по имени Кафе и мальчика по имени Бжиз. Оба были крещеными. Кафе выросла красивой девушкой и вышла замуж за солдата, жившего в Новороссийске. Бжиз, которому при крещении дали имя Алексей, вырос неуживчивым человеком, раздражительным и неблагодарным по отношению к людям, которые спасли его от голода.

Пожилые черкесы не хотели вспоминать и рассказывать о поражении, которое им довелось пережить. В беседах со мной часто звучали такие слова: «После окончания войны русские нас изгнали». Проигрыш и потеря родины задевали их гордость, а потому нежелание вспоминать стало своего рода противоядием от этой великой боли.

Я родился в 1921 году, и до 1950‑х годов в деревнях жили тысячи людей, родившихся на Кавказе. В нашем доме жила женщина по имени Нашко, и когда состарилась, она все время вспоминала о своем оставленном ребенке…

Некоторые из собеседников, соглашавшихся говорить о рабстве, упоминали о проданных детях и женщинах и при этом всегда добавляли, что человек, продавший их, «умер от горя». Эти слова могли быть правдой, а могли быть продиктованы верой в то, что человек, продавший своих детей, не может не умереть от горя, и спустя время это представлялось им свершившимся фактом. Мы никогда не узнаем, как все было на самом деле…

Молодая женщина осталась одна с тремя детьми и сумела добраться сначала до Трабзона, а затем до Самсуна вместе с другими черкесскими переселенцами. Это было большим достижением, поскольку не все, кто остался без поддержки, были так же удачливы, как она. Некоторые семьи теряли своих детей еще на побережье Черкесии, а русские и казаки находили их в лесу и на дорогах, иногда просто забирали у бедствовавших семей, крестили и принимали в свои семьи, давая им русские имена.

Казаки, несмотря на свою суровость, были тронуты жалкой судьбой сирот-черкесов и приняли их в свои семьи. Один из этих черкесских мальчиков, принявший крещение под именем Сергий, был обучен виноделию в Крыму, а затем работал на винограднике своего крестного, сделавшись искренним христианином…

Так же было и в Османской империи: оставшихся без попечения взрослых сирот-черкесов правительство распределяло по домам в Стамбуле; сколько именно детей были так распределены, мы никогда не узнаем. Между тем воспитывали сирот, независимо от того, были они свободными или рабами, белые рабы, проживавшие в этих домах.

Рабам, которые уже были частью домохозяйства, приходилось помогать новоприбывшим адаптироваться, поскольку они говорили на местном языке, знали обычаи и традиции; это облегчало интеграцию детей и женщин в непривычную для них жизнь.

Мои собеседники высказывали мнение, что отказ Османского государства разрешить черкесам селиться в Стамбуле (лишь сирот и вдов можно было распределять по стамбульским домам) был актом ассимиляции и что ассимиляция была для них неизбежным исходом.

Мне доводилось слышать рассказы о том, что торговля детьми нелегально продолжилась даже в 1940‑х годах. В 1942 году турецкая семья из Анкары, которая не могла иметь детей, решила купить через посредника трехлетнего ребенка у бедной семьи из рода рабов. Другая семья решила взять ребенка, чтобы он был наперсником их детям, и старшие члены семьи советовали: «В дом не берут детей какой попало нации! Если уж берете, найдите черкеса!»

В устных рассказах часто встречались намеки на то, что проданные дети могли быть потомками русского дезертира, нашедшего убежище на Кавказе до 1864 года, или болгарина, захваченного во время восстания 1876 года, или армянина, спасенного в 1915 году.

Принято считать, что вовлечение белых в работорговлю произошло потому, что они были «красивее» других, а под красотой подразумевались светлая кожа, светлые или русые волосы, светлые глаза, вздернутый нос и высокий рост – и, конечно, они должны были быть здоровыми и энергичными. Турки, арабы и курды особенно ценили таких рабов. Однако полагаться исключительно на физические характеристики при изучении рабства не стоит: это может привести к ошибочным выводам.

Некоторые рассказчики вспоминали, что у них на родине, завидев красивого белокожего человека, говорили: «Белый как раб, красивый как раб». «Белый» было чуть ли не главным словом, которым пользовались для описания этих рабов; оно, помимо цвета кожи, намекало на европейское или славянское происхождение.

Один из собеседников рассказал мне, что в 1910‑х годах его дедушка уходил из деревни и через несколько месяцев возвращался с одной-двумя рабынями. Дед всегда отдавал предпочтение «белым рабыням» и, вернувшись с ними, одних выдавал замуж за других рабов, достигших брачного возраста, а других при необходимости перепродавал.

Хотя было известно, что кавказцы тоже обладали белой кожей, можно предположить, что выражение «белый как раб», используемое в народе, чаще всего относилось к русским, казакам и украинским пленным:

Я свидетель тому, как старые женщины, увидев блондина с голубыми глазами, говорили: «белый как раб». В наших деревнях таких блондинов было немного; обычно это были люди с белой кожей, но с черными, коричневыми или каштановыми волосами и глазами черного, коричневого или медового цвета. Помню, как моя тетя смеялась, когда говорила, что, если бы ребенка, блондина, похожего на русского, увидели сорок лет назад, его похитили бы и продали во дворец. Я думал, она шутит.

Для пожилых женщин определение «белый» было почти навязчивой идеей, они ласково говорили о ребенке: «Пушистый как хлопок», «Белый как снег», «Очень красивый, очень чистый, белый как снег». Эти выражения использовались среди черкесов как в Турции, так и в Сирии.

Связь между белизной и красотой была не только навязчивой идеей пожилых черкесских женщин.

Английский военный историк Александр Уильям Кинглейк (1809–1891) в своем знаменитом произведении «Эотен», написанном в жанре путевых заметок XIX века, упоминает «мужчину с правильными и красивыми чертами лица, которые теперь стали характеристикой османской расы», и добавляет: «Брак с отборными грузинскими и черкесскими красавицами сгладил уродливость, унаследованную от татарских предков».

Важно понимать и то, как сами черкесы определяли красоту и привлекательность. Например, Джабаги Бадж писал:

Черкесы говорят: «Немощная женщина портит род». Они не возьмут в жены слабую и неумелую девушку, из какой бы знатной и богатой семьи она ни была. Они ищут в девушке не столько красоту лица, сколько крепкое тело и стойкую красоту фигуры. Полных девушек они не одобряют, считая их ленивыми.

Высокий рост, подчеркнутый деревянными сандалиями на высокой подошве, высокий головной убор, корсет, стягивающий и без того стройное тело,